— По ночам? Что-то не слышал про такое.
— А мне вот сегодня говорили люди. Будто бы не спали всю ночь из-за этой игры…
— Что ты, Валентина, выдумываешь? Говори уж ясней. — Павлович накладывал на свою тарелку яичницу.
— А вы спросите об этом Генку, может, он лучше знает. Или Людмилу, вашу воспитательницу.
«Вот, брат, информация», — с немым восхищением отметил я.
Павлович удивленно крутанул головой.
— Ну, Генка, ну, жох, неужто добился склонности у этой мимозы?
Я молчал, нажимая на ветчину и яичницу. Меня все это как будто не касалось. Если охота, пусть точат зубы.
— Так что смотрите, Романович, — все подбавляла жару Валя, — скоро придется устраивать еще одну молодую семью.
— А что ж, и устроим. — Павлович поднял рюмку, которую снова налил ому и всем Терентьевич. — Женись, Генка, потому что, может, эта самая мимоза, когда выйдет замуж, станет спокойнее и не будет совать нос, куда не следует. Может, меньше прин-ци-пи-а-льности останется… За это стоит выпить.
Он выпил, бросил в рот кружочек огурца и, жуя, продолжал:
— Разве я против принципиальности? Пожалуйста, давайте, на педсовете или в моем кабинете говорите, что пожелаете. Без критики, я понимаю, никакого движения вперед. Да и я тоже человек, могу ошибаться. Но если речь идет о чести коллектива, тут уж извините. Придерживай язык за зубами и не ставь палки в колеса директору. Я тут три года работаю — и никто про нас ни одного плохого слова не сказал. И вдруг из-за этого сопляка, которому давно уже место в колонии, шум на весь район. И кто поднимает? Умный педагог, хорошая учительница. Ну, молодость, романтика — это я тоже понимаю. Даже понимаю, что жаль мальчика, хочется поставить его на правильный путь. Но подумай о тех сотнях воспитанников, которых этот один сбивает с толку, подает плохой пример. Тут шире нужно смотреть. Я ведь тоже и учителем был, и в районо когда-то работал, многим помогал… Всегда нужно быть немножко политиком, разве не так, Терентьевич?.. Ты что, не можешь оторваться от деликатесов Валентины?
Терентьевич только радостно закивал головой, и глаза его почти спрятались за круглыми щеками. Он ловко разлил по рюмкам водку, поднял свою:
— Выпьем по последней, что должно означать по предпоследней, — сказал он и опрокинул в рот, словно в бочку, рюмку.
— Вот это мастер, — оценил Павлович, и сказал: — Учись у человека — пить и не терять головы. Это тебе не Тульба. Номера откалывать не будет. Ага, вот что я хотел у тебя спросить, — вспомнил он и поставил свою рюмку на стол, не выпив. — Ты, Генка, говорят, вчера диспут проводил вместе с Людмилой. Насчет того, как стать героем…
— Подумать только, уже и это успели сделать — вот молодежь пошла! — Валентина с притворным ужасом всплеснула руками.
— Между прочим, там и ваша дочь выступала, — сказал я Вале.
— И что ж она говорила?
— Говорила, что главное в жизни — прожить ее честно, чисто, не только для себя, но и для других.
Валентина с размаху бросила на стол вилку. Вилка звонко звякнула, упав на синий плексиглас, и свалилась на пол. Никто даже не пошевелился, чтоб поднять ее.
— Вот, Романович, это она в мой огород камень…
Валентина уже слегка опьянела, глаза ее горели каким-то тусклым светом, щеки раскраснелись, и извилистые, словно древние луки, губы нервно подергивались.
— Она, видите ли, очень умная-разумная, очень чистая, моя дочушка, а мать у нее — последняя негодница. Но эта мать платит за нее деньги в интернат, из-за нее, может, сломала себе жизнь. Но чем я хуже других? Ила, может, мне не хотелось бы иметь мужем хорошего человека? А такие попадались… Вон заведующий промбазы сватался…
— И почему же не вышла? — поинтересовался Терентьевич.
Он уже наелся и теперь сидел, благодушно ковыряя в зубах спичкой.
— Почему не вышла? — Мысли ее уже направились в другую сторону, поэтому она ответила мимоходом: — Да жена его, зараза, такой гвалт подняла, что человека с работы сняли. Да что там говорить… Раньше всего думаешь: только бы дочке хорошо было, чтоб такой человек был, который считал бы ее своей… Только мужика найти легко, а вот отца… А сейчас, выходит, я одна виновата в том, что тот паскудник, отец моей дорогой дочушки, так опозорил и сбежал, как блудливый кот. Нет, нужно скорей забирать ее к себе. А то там много найдется учителей, которым начхать на чужое горе. Только бы самим остаться святыми…
— Мы же договорились, Валентина. Заберешь сначала на лето, а потом пусть и совсем остается.
Павлович посмотрел на часы.
— Ну, хватит… Посидели, и хватит.
— Так вы же допейте, Романович, — сказала Валя.