В детском доме я прожил четырнадцать лет. Поречье обновлялось и отстраивалось у меня на глазах. Сначала отремонтировали разбитое снарядами здание вокзала, потом начала работать лесопилка. Дети постарше выносили мусор и грязь из нынешнего административного корпуса, стучали топоры поречан — и один за другим, как грибы, вырастали на месте былых пепелищ дома.
В пятидесятых годах снова открылся санаторий для сердечников в центральном доме имения, легком, с белыми изящными колоннами, и тогда стало ясно, что Поречье достигло своего прежнего, довоенного расцвета.
Местные жители занимались разным делом: работали в колхозе, на вокзале, на лесопилке, в санатории и в школе-десятилетке. Всегда было много детей и подростков, которые росли, учились, затем исчезали в неоглядных просторах страны. Оставалась какая-то часть и здесь, однако только в таких размерах, что не превышали потребность в рабочей силе, и по этой причине основное жизненное назначение Поречья было все же в том, чтобы поставлять стране молодых мечтателей, наделенных отличным здоровьем, — это обеспечивалось чудесными природными условиями здешних мест: сосновые леса, озера, чистый воздух, неизнурительный физический труд — и с довольно широким умственным развитием — стационарная киноустановка, богатая библиотека, частые наезды бывших поречан плюс новейшие средства информации.
Через все это прошел и я и, признаюсь, нигде и никогда не ощущал себя темным, отсталым человеком, даже в крупных культурных центрах: с театрами и музеями.
Все это давало мне веские основания для того, чтобы с определенной гордостью называться поречанином, но в первую очередь я все же считал себя бывшим детдомовцем, воспитанником партизанского командира Николая Ивановича Калугина, и именно это обстоятельство являлось главным в моем происхождении.
Могила Калугина, обнесенная деревянной, выкрашенной в красный цвет оградой, с фанерным, тоже красным обелиском, находилась на пригорке за детдомом, почти у железнодорожного полотна. Летом на ней цвели тяжелые белые пионы, голубые с желтыми глазками флоксы, пламенели кровавым багрянцем гвоздики.
Мы подходили к могиле, стояли молча, потам Людмила поправляла согнутые ветром цветы, я выбрасывал камешки, что попадали сюда вместе с песком, который приносили в корзинах дети.
Стояло чудесное, жаркое и урожайное лето. Встречая меня, председатель колхоза молодцевато подмигивал мне и говорил: «Ну как? Видишь, что на полях делается? Думай, парень, думай, и решай поскорее».
Я возил продукты и разные нужные интернату вещи. Часто со мной ездил к Вале или в райцентр Терентьевич, закинув в кузов мешки с редисом, капустой или другими овощами, которые хорошо родились в парниках и в подсобном хозяйстве.
Тульба был в отпуске, и его часто можно было видеть в компании рыболовов. Он с хитрецой, самодовольно улыбался и спрашивал: «По вкусу пану марципаны?» — и тогда я показывал большой палец.
Павлович добывал какие-то особые краски, известь — готовился к ремонту.
Степан купил туристскую путевку и подался куда-то к берегу Черного моря.
Людмила осталась работать в лагере, изменив прежнее решение поехать по путевке в Болгарию. Я был благодарен ей за это, потому что знал: она не хотела оставлять меня одного, пока не решится вопрос с институтом.
В один из понедельников ее группа, теперь уже десятиклассники, отправлялась в поход к Белому озеру, месту бывшей партизанской стоянки в сорока пяти километрах от Поречья. Поход должен был длиться четыре дня, поэтому мне надлежало подбросить до конечного пункта кое-что из продуктов, котел и прочие кухонные принадлежности, нести которые было тяжело и неудобно. На этом настоял сам Павлович, заявивший: «Поход походом, а изнурять себя незачем. На то и лето, чтоб дети отдыхали».
На второй день под вечер я и выехал. В шесть часов на сорок втором километре меня должен был встретить дозорный пикет, чтоб показать дорогу к Белому озеру.
Светло-серая гравийная дорога торопливо летела навстречу. Я высунул голову в боковое окно, и теплый упругий ветер бил мне в лицо, ерошил волосы. Дорога почти все время проходила, лесом. Медленно раздвигались с обеих сторон темные величавые ели, белели стволы берез вдоль зеленой кромки леса, который в глубине казался непроходимым.
В восемнадцать ноль-ноль я был на месте. Тут же из кустарника выскочили три мальчика и закричали:
— Руки вверх! Вы попали в плен. Следуйте, куда скажут. Попытка сопротивляться карается смертью.