Высказав таким образом свои весьма категоричные требования, ребята впрыгнули в машину — двое в кузов, третий сел рядом со мной, чтоб показывать дорогу.
— Мы тут уже часа три. Там, у озера, идет война. Игра, конечно… Но интересно… Все играют, даже девочки.
— И Людмила Сергеевна?
— А как же? Только она у нас медицинская сестра. Оживляет убитых. Она говорит, что убитых не должно быть даже в такой, ненастоящей войне. И потому преобразовывает их в строителей и поваров. Убитых — тьма, поэтому там такой шалаш построили, просто настоящий дворец.
Дорога стала совсем узкой — в одну колею. Ветки стегали по кабине, оставляя на стекле зеленоватые пятна.
Но вот впереди прояснилось, лес расступился, и я вылетел прямо на самый берег озера.
Сразу можно было понять, почему его назвали Белым. В ярких солнечных бликах оно сияло, как расплавленное серебро. Берега были низкие, заболоченные, поросшие аиром и камышом, и только тут, где находились мы, росли среди орешника редкие прямые и высокие сосны. Наш берег был сухой, песчаный.
Не успел я заглушить мотор, как машину окружили дети. Хотя их уже неловко было и называть детьми, этих пятнадцати-шестнадцатилетних мальчишек и девчонок. Точнее сказать, подростки. Все в спортивных брюках, мальчики — в ярких рубашках, девочки — в белых, розовых, синих, вообще в самых разных цветов кофточках. Среди них трудно было выделить воспитательницу, которая стояла сейчас немного поодаль и улыбалась мне. Улыбалась, потому что была рада, поскольку догадывалась, как хотелось мне увидеть ее каждую минуту этих суток, когда мы не встречались.
— Дети, — сказала она, — несите все к центральной палатке. Сложите как можно аккуратнее, а дежурные пусть начинают готовить ужин.
В мгновение ока из кузова исчезла вся поклажа. Мы остались одни. Людмила подошла ко мне и быстро поцеловала в щеку. Я прижал ее к себе.
— Не нужно, — отвела она мои руки, — увидят.
— Ну и пускай. Они взрослые.
— Мне неудобно перед ними. Да и зачем, чтоб они знали?
— Будто не знают…
— Ну, может, догадываются…
— Конечно, догадываются. Сколько раз встречали нас вместе?
— Все равно не надо. Это непедагогично.
Она засмеялась — радостно, счастливо, и я понял ее, потому что наши чувства слились в одно, и то, что ощущал один из нас, каким-то таинственным путем передавалось другому.
— Просим дорогого гостя в наши хоромы, — в низком поклоне склонилась она.
Я вытащил из машины ключ зажигания и пошел рядом с нею, невысокой, всего лишь по плечо мне, очень стройной в своих синих спортивных брюках и белой, отделанной кружевом кофточке.
На небольшом участке посреди низкого сосняка возвышался огромный, покрытый еловыми лапами и ветками ольшаника шалаш. Перед ним прозрачным бездымным пламенем горел костер. Котел, который я привез, уже висел над огнем, и вода в нем спокойно лоснилась, потому что пока еще не замечала угрозы своему спокойствию. Огонь схватит ее незаметно, исподволь, и тогда она внезапно всклокочет пузырями, забегает, засуетится в поисках выхода, но огонь не смилостивится над ней, пока того не захочет человек.
Чуть подальше, в глубине кустарника, виднелись брезентовые верхушки палаток.
— Впереди вечер, — громко, чтоб услышали все, сказала Людмила, — поэтому нужно набрать дров. Всем, кто свободен, — за хворостом. — И обратилась ко мне: — Пойдемте, Геннадий Иванович, с нами.
Я пошел за ней. Она с ловкостью забиралась под сплетенные ветки, иной раз придерживала их, чтоб не хлестнули меня по лицу, обходила густо разросшийся ельник, с которого обсыпалась хвоя, до ржавой желтизны устилавшая землю.
Мы спустились в ложбину, и здесь, среди чахлых осин и кустов малины, нам открылось чудо. В три обхвата, с гладкой латунной корой, с темными и светлыми пятнами, по краям которых дрожала тонкая слюдяная чешуя, перед нами, возвышался ствол огромной сосны. Ровно, стремительно взлетала она в небо, лишь на высоте, так далеко, что приходилось высоко задирать голову, ствол отбрасывал в стороны несколько толстых сучьев. До них же, этих нескольких мощных сучьев, не было ни одного — ни сухого, ни зеленого. Сосна была необыкновенной красоты и силы, таких гигантских деревьев я никогда, еще не видел. И что любопытно — рядом на сотни метров не росло ни одного большого дерева, только чахлый осинник да кусты малины вперемежку с папоротниками.
Было попросту непонятно, как она могла вырасти такой ровной и высоченной в этом полнейшем одиночестве, без опоры своих сестер-сосен или других больших деревьев, которые могли бы заслонить ее от ветра и холодов; как миновал ее глаз лесоруба; как не пустили на дрова или на строительство? Может, потому, что каждого, кто замечал ее среди кустарника, настолько поражала эта мощь и красота, что не поднималась рука, чтоб уничтожить это чудо, и человек отходил в сторону, ощущая величие, прикоснувшись к какой-то тайне жизни, полной загадок и самого неожиданного проявления.