Выждав удобный момент, я тихо сказал Людмиле:
— Позднее приходи к машине.
Я ждал ее с час, сидя на подножке. Людмила пришла в толстой шерстяной кофте, потому что из лесных ложбин начало тянуть свежестью, а на траве оседали крупинки росы.
Мы взобрались в кабинку.
— Кажется, уснули мои вояки. Уже большие, а все равно дети. С каким интересом играли сегодня в войну…
— Война и походы — судьба настоящих мужчин, — сказал я.
— Война, но смотря какая… — задумчиво сказала Людмила. — Я признаю только одну войну: с человеческой подлостью, с глупостью, с ограниченностью.
Меня тоже потянуло к философствованию.
— Самое печальное в том, — сказал я, — что с одинаковым старанием ищет места под солнцем и умный и глупый, человек порядочный и негодник. И каждый к тому же выставляет себя борцом за высокие идеалы. Очень легко спрятать свою суть за этими красивыми словами.
— Нет, подлец и дурак, как бы ни маскировались, все равно себя обнаружат. Какой-то мелочью выдадут себя, если до поры до времени не успеют проявиться в главном, где никаких сомнений уже не останется.
— Что с того? Снова пойдут ради маскировки высокие материи, снова наведется тень на ясный день, — и уже не сможешь разобраться, где правда, а где ложь, где нечаянная оплошность, а где злонамеренный расчет. Да еще отправляются воевать с добром и справедливостью, выставив вперед хоругви, хотя при этом отнюдь не известно, что именно они будут защищать. Ты же, пока сообразишь что к чему, получишь откуда-то со стороны дубиной по голове — и бывай. Нет, лучше уж отойти в сторону…
— Это очень туманные и… нехорошие рассуждения, Гена, — тихо сказала Людмила. — Но на самом деле ты так не думаешь, я уверена. Если знаешь, что высокие идеалы, как ты говоришь, — это твое кровное, дороже жизни, так зачем же тогда отходить в сторону, зачем позволять кому-то марать их? И не так уж трудно разгадать подлеца. Есть определенные принципы морали, твердые и нерушимые, утверждаемые испокон веков каждым поколением, и именно они — мера чистоты человека, его душевного достоинства, интеллекта, благородства, доброты, и они укрепляются, эти принципы, наперекор всему. Просто война за них в наше время ведется не одиночками, не героями, а всенародно. Тут, разумеется, может быть много недостатков, но если подняться выше собственных обид и неудач, то можно увидеть масштабы этой войны и ее направления.
— Вот-вот. Масштабность, историческая перспектива, всенародно… На кой бес мне эти абстракции? Я имею дело не с народом, а с Павловичем, Степкой, с самим собой, наконец… Да возьми хоть нынешний вечер. Таня и этот Корень. Мечтательность, ум, поэзия и тупое равнодушие…
— Тише ты, — прижала она к моим губам ладонь, — вот разошелся… Не суди так строго Кореня. Он вообще-то хороший мальчик. И неглупый. Ну, а если обделен чувством прекрасного, так тут ничего не поделаешь. Просто нужно дать ему понять, чтоб не пытался давать эстетические оценки.
— А кто-то возьмет и назначит его на подобную должность. Представляешь, какие обстоятельства сложатся? И будет давать оценки именно твой Корень. Да еще такие категоричные, что с места не сдвинешь. Неучи никогда не знают сомнений. Что, может, скажешь: такое не случается?
— Случается, конечно…
— И вот все и будут говорить твоими словами: он неплохой, неглупый, этот Корень. А Кореню только того и надо: он же борется за красоту, официальный ее защитник, так что будьте добры считать его мнение окончательным, не подлежащим обсуждению.
— Ну ладно, перестань. Даже злиться начинаешь. — Она склонила голову мне на плечо. — Давай лучше не допустим Кореня к эстетике. Вот возьмем и не допустим. Он, кстати, хочет стать агрономом.
— Согласен, — сказал я, — пусть будет агрономом. А в эстетику пусть идет Таня.
— Таня? — Людмила выпрямилась. — Таня может быть и математиком, и незаурядным физиком. И литературу любит. Вообще очень способная девочка. Серьезная и трудолюбивая. И ей я противопоставила бы не Кореня, а ее мать.
— Расскажи мне об их отношениях. Что-то слишком много говорят об этом. Да и от самой Вали слышал. Она и тебя не слишком ласково поминает.
— Ну, обо мне может говорить что хочет. Мне это все равно. К тому же никакой вины я за собой не ощущаю. И если у меня нет особого уважения к Вале, то и ненависти тоже.
— Почему ж она твердит, будто кто-то влияет на ее Таню?
Люда повернулась ко мне:
— Ты уже немного знаешь Таню. Ну, скажи, укладывается в твоей голове, что эта девочка способна врать, прикидываться, выдавать себя за какую-то другую, чем есть на самом деле?