Мы шли довольно долго, а сосны все не было.
— Наверно, сбились с дороги, — сказал я.
— Давай вернемся, — по-детски захныкала Людмила, — мне страшно.
— С тобой же отважный идальго, — храбрился я.
— Знаю, милый. И все ж напрасно мы пошли… Хоть бы не заблудиться…
Я и сам этого побаивался, однако с уверенностью сказал:
— Ничего. Никуда она от нас не денется, дорога. Мы, да чтоб заблудились.
И в самом деле мы вскоре нашли ее. Люда довела меня до машины, и там, прижимая ее к груди, я спросил:
— Хочешь, чтоб мы были вместе?
— Мы и так вместе, — сказала она, пряча лицо в мою рубашку.
— Нет, навсегда.
— Очень хочу.
— Тогда слушай. Я решил подавать документы на заочное отделение. А работать буду в колхозе. Мне Сушкевич предлагал. Хочешь, чтоб так было?
Вместо ответа она обвила мою шею руками и крепко, до боли, поцеловала.
Пришел вызов на экзамены, и я взял в интернате расчет. Павлович подписывал заявление с таким видом, будто давал отсечь себе руку.
— Если б ты знал, братка, как мне жаль с тобой расставаться. Правду говорю — такого шофера у нас еще не было. Горя с тобой не знали. Всегда на ходу транспорт. Да и воспитательная работа велась, а? Есть ли место подвигу в жизни…
Тут он толкнул меня в бок локтем, захохотал.
— Ничего не поделаешь. Раз надо, значит, надо. Поезжай учись, постигай науки.
На следующее утро я пришел в административный корпус, чтоб подписать у директора последние бумажки, но его еще не было, и я сел во дворе на лавочку под окном кабинета Павловича и стал ждать.
Тихо шелестела листва на осине, желтая блестевшая, словно куски зеленой кожи.
У колодца, растянувшись на теплом песке, лежал желтый с белыми пятнами кот. Ему было очень хорошо, этому рыжему коту, и от удовольствия он щурил глаза.
Возле ворот, меж гладких камней, которыми был вымощен двор, росла высокая игольчатая трава. Ворота давно не открывались.
Так щурился я от солнца, ленивым взглядом окидывая знакомый мне двор, пока не услышал, как за окном глухо стукнули двери директорского кабинета, потом над моей головой с треском открылись рамы и голос Павловича ласково предложил:
— Садитесь, Людмила Сергеевна.
Небольшая пауза, шелест страниц.
— Так вот почему я вас вызвал, Людмила Сергеевна. У меня в руках очень интересный документ. Дневник вашей воспитанницы Тани Тихончук.
— Как он к вам попал?
Голос Людмилы был спокойным, но своим натренированным слухом я мог услышать в нем легкие стальные ноты.
— Как попал? — произнес Павлович. — Допустим, случайно, совершенно случайно. Сегодня утром я зашел в спальню девочек и под одной из кроватей нашел эту тетрадь.
— Надеюсь, вы не стали читать его, как сделал бы на вашем месте любой «порядочный» человек?
В голосе Людмилы за все теми же спокойными нотами теперь уже совсем ясно пробивалась издевка.
— Не будем обострять разговор, Людмила Сергеевна. Я вызвал вас совсем не для того, чтоб соревноваться в остроумии, — так же размеренно, как и прежде, сказал Павлович. — Я, вопреки вашим надеждам, все же прочел дневник. Во-первых, для того, чтоб узнать, кому его вернуть. Во-вторых, считаю, что имею право знать, чем живут воспитанники интерната, которым руковожу.
— Но не таким путем нужно это узнавать, — сказала Людмила, и я представил себе, как она сидит на стуле, напряженная, но внешне спокойная, руки с тонкими, сплетенными пальцами уронены на колени.
— Оставьте это на моей совести, — снова размеренный голос Павловича. — Дело же вот в чем. Дело в нескольких строчках, которые я сейчас вам зачитаю. Вот они: «Снова во всей своей мерзости и жестокости встает этот проклятый вопрос: «Как быть с Валентиной?» Видите, Людмила Сергеевна, как она говорит о своей матери. Но пойдем дальше. «Я ничего не могу с собой поделать. То, что было в детстве, я ей, возможно, и простила бы. Но она ведь совсем не изменилась и никогда не изменится, я в этом уверена. На устах мед, а на сердце лед. И понимаю, что я ей ни капельки не нужна, она хочет забрать меня только с какими-то своими намерениями, и я никак не могу воздействовать на нее. Ох, как обидно и горько!» Ну, это не интересно. Ага, вот: «Сегодня посоветовалась с Людмилой Сергеевной насчет того, идти ли мне к Валентине. Она сказала: не иди. Значит, решено. Это единственный человек, которому я до конца верю…» Вот оно, место, Людмила Сергеевна, которое я назвал бы красноречивым документом, и он, как ни жаль, свидетельствует против вас.
— Этот разговор с Таней я и не делала тайной. Я бы и вам передала его, если бы представился случай.