— Людмила Сергеевна! — голос Павловича наполнился какой-то торжественностью. — Я считаю вас хорошим педагогом, который умеет найти подход к детям. Вас дети слушаются, даже любят. Но я хотел бы вас предостеречь от одной вещи: не добивайтесь дешевого авторитета. Он вредит нашему общему делу.
— Каким же образом? — В голосе Людмилы не слышалось ничего, кроме заинтересованности.
— А вот каким. Своим, мягко говоря, неумным упрямством вы добились того, что в интернате остался Ветрин.
— Между прочим, я давно не слышала нареканий в его адрес.
— Пока нет, но первый удобный случай — и он проявит себя. И еще как проявит. Ничуть в этом не сомневаюсь.
— Странный у вас метод воспитания, Василий Романович… — Я различил иронию, насмешку в ее голосе. — Мы с вами педагоги и, по моему разумению, должны переубеждать, склонять на свою сторону человека. Да, человека, потому что ребенок — это тоже человек, к тому же более сложный, чем мы с вами. И делать свою работу мы должны терпеливо, умело, тактично, главное — с великой верой в ребенка, с огромным желанием исправить, переубедить его. У вас же, мне кажется, даже возникает чувство радости, когда вы встречаете человека с каким-то изъяном. Мол, вот он, глупый, распущенный, плохой — ату его. Может, это дает вам возможность больше уважать самого себя. Но ведь человека только тогда можно уважать, когда он делает добро другим, когда в нем живет стремление улучшить мир и в первую очередь самого себя. Я так считаю.
— Ну, знаете, не слишком ли мало вы еще работаете да и живете на свете, чтоб учить меня уму-разуму.
Вот теперь голос Павловича задрожал от злости, и я легко представил себе его светлые насупленные брови, морщину между ними.
— Я не желаю слушать ваши теоретические рассуждения, тем более что они расходятся с делом. Вы вбиваете кол между дочерью и матерью, делаете их врагами. И тем самым замахиваетесь на самые светлые чувства.
— Понимаю: на любовь к матери, а это значит — и к Родине. — В голосе Людмилы слышалась горечь.
— А если так, то будьте любезны немедленно, сейчас же поговорить с Таней Тихончук. Скажите, что руководство интерната требует, чтоб она пошла к матери.
— Пусть руководство и говорит с ней. Я же не могу по желанию руководства менять свои взгляды.
— Что ж, тогда поговорим в другом месте. Я знаю за вами не только этот грешок. — В голосе Павловича теперь тянулась, словно смола, угроза. — Взять хотя бы тот же диспут относительно подвига в жизни. Приглашать на него в качестве героя человека, который сбежал с важной стройки, сбежал от трудностей. Неудивительно, что дети выносят с того диспута мысли, которые противоречат нашей действительности.
От неожиданности я даже вздрогнул. Однако в следующее мгновение мне стало смешно, так смешно, что пришлось даже прикрыть рот ладонью.
Павлович между тем продолжал:
— А что вы делали с этим человеком в походе? Распутством занимались — вот чем. При детях. Такова цена вашей педагогической системе.
От этих слов смешливость мою будто ветром сдуло, вместо нее к вискам стала приливать бешеная ярость.
Но послышался голос Людмилы. Спокойно, с тугим звоном высокомерия и презрения:
— Я не знала, что вы такая подлая дрянь, — это для меня несколько неожиданно. Хотя чему же тут удивляться… — Скрипнул стул, она встала. — Считаю разговор оконченным. А дневник советую сегодня же вернуть девочке.
Она вышла.
Я бросился в коридор, догнал ее:
— Подожди минутку! — и рванул дверь директорского кабинета.
Как видно, лицо мое было не из приятных, потому что Павлович испуганно поднялся из-за стола, вышел мне навстречу:
— Что случилось, Генка?
Я молча схватил его за грудь, скрутил галстук и белую рубашку так, что лицо его налилось кровью, и, глядя ему в глаза, сказал:
— Не знаю, как ты думаешь рассчитываться с ней, — я кивнул головой в сторону двери, — но я могу с тобой сейчас же — да так, что твой кабинет займет кто-то другой, тебя же будут отпевать все твои паскудные сообщники вместе с Валей и теми проходимцами из района, с которыми ты хлестал водку. Ясно, гнида?
Я толкнул его, и он стукнулся спиной о стену.
— Ну, бандюга, — прошипел он, — и на тебя управа найдется. Змею пригрел. Ну, подожди, — в глотке у него что-то клокотало от злости.
Но я хлопнул дверью и пошел к Люде, которая ждала меня на крыльце.
Я взял ее под руку:
— Я все слышал. Было открыто окно. Ладно, успокойся.
Она кусала нижнюю губу, чтоб не расплакаться.
— Ты не волнуйся. Что нас тут держит? Бросай все к чертовой бабушке и поедем со мной. В Минск. Там тоже нужны хорошие учителя. А ты — замечательный учитель, теперь я очень хорошо это знаю. В Минске мы будем вместе. Даже если я и не поступлю. А то давай поедем на Север. Туда, где я был, на ту важную стройку, откуда убежал. Только бы подальше от этого болота.