— Что ж теперь ждет Людмилу? — встревожился я.
— Не торопись, браток. Я еще не все рассказал. Помнишь Кольку Ветрина?
— Конечно, помню.
— Он каким-то образом все разнюхал. Слышал, как кричал на Людмилу директор, а Павлович вскипятился в присутствии воспитанников после случая с Таней — то ли еще как, только Колька решил отомстить ему. Выждал удобный момент, забрался через форточку в дом к Павловичу — и давай там все месить. Трюмо — вдребезги, посуду, хрусталь — на осколки, шкаф — ножом, диван тоже попортил. Одним словом, наделал шкоды. А вылезал назад — увидели соседи. Павлович привел участкового, составили протокол, и Колька вот-вот очутится в колонии… А против Людмилы это такой аргумент, ого…
— А Людмила? Как держится? Что с ней?
Мне не терпелось поскорей увидеть ее, сказать какие-то успокаивающие слова, приободрить. Сердце едва не разрывалось от любви и жалости к ней великой, почти отцовской жалости к ней.
— Людмила? Она молодчина. Держится очень спокойно, с истинным достоинством. Ты счастливый человек, Генка, — с каким-то скрытым сожалением сказал Степан, но я не обратил внимания на его слова. Меня интересовало другое:
— Так чем же все это может кончиться?
— Павлович скорее всего поставит вопрос об увольнении с работы или о переводе в другую школу. Ну, еще выговор объявит.
— Это не страшно, — сказал я. — Тем более что мы на днях уедем отсюда.
— Так, наверно, было бы лучше всего. Я тоже не задержусь. На будущий год — в аспирантуру. В этом году еще страшно…
— Побегу, Степа. — Эти слова я произнес уже на пороге.
Людмила была дома. Я постучал в тонкую фанерную дверь, она открыла, тихо ойкнула и сразу же оказалась в моих объятиях.
В коротком легком халатике она напоминала девочку-подростка. Улыбалась — и нежность, чистый свет излучались от ее глаз, матовых, плавно и легко очерченных щек, поблескивающих белизной зубов, гибких рук — от всего ее облика, самого дорогого для меня на земле.
И так хорошо мне было в ее небольшой комнатке, чистой и уютной, где на столе стояла фаянсовая кукушка, где тихонько постукивал будильник и где со стены задумчиво смотрел Фредерик Шопен.
Я сказал Люде, что все уже знаю, но она даже не дала мне возможности говорить об этом, и тогда я стал рассказывать про экзамены, про Минск, про дорогу.
— Так что все теперь ясно, — подвел черту я. — Мы будем жить в Минске, ходить в театры, на концерты и будем очень любить друг друга.
— Милый, — провела она рукой по моим волосам. — Я так хочу этого…
— И, главное, никто не может нам помешать. Мы можем уехать хоть завтра… Сядем в вагон — и сразу начнется наша новая жизнь. Сто, двести метров всего лишь, понимаешь, — и новая жизнь!
— Нет, завтра я не могу. Я должна дождаться конца всему этому…
— Какой там конец? Павлович, как только узнает, что ты увольняешься из интерната, сразу же замнет дело. Он только того и добивается.
— Я знаю. И именно поэтому не могу уехать отсюда.
— Как — совсем?
— Нет, хотя бы полгода, год. Я должна доказать, на чьей стороне правда. Если же уеду сейчас, тем самым признаю свое поражение. Да и не во мне одной дело. Если я отступлю, эта погань ощутит свою силу, свою безнаказанность — и сколько других испытают неправду на себе? А дети? Они же все понимают. Они же на какое-то время могут поверить, что в жизни побеждает злое, бездушное, несправедливое… Они не простят мне этого.
— А ты не можешь на какое-то время представить себе следующее: тебя вежливо попросит отсюда районное начальство?
Я начинал злиться. Ей нужны, видите ли, красивые жесты. Борец за справедливость нашелся…
— Нет, никто не может меня отсюда попросить, — с непонятной уверенностью проговорила она.
— Что ж, посмотрим, — кисло улыбнулся я.
Настроение испортилось окончательно. Людмила пыталась было разогнать мои мрачные мысли, рассказывая какие-то смешные истории из жизни воспитанников, но я сидел будто сыч, изредка кривя в усмешке губы.
Тогда притихла и Людмила. Она сидела на тахте, поджав под себя ноги, и задумчиво посматривала в окно.
Я встал и распрощался. Провожать меня она не вышла.
Всем известно, что сон восстанавливает силы. Я скажу так: сон обновляет всего человека. Сон — пора великого ремонта всех наших сложных и деликатных узлов и систем. Сон выметает всякий мусор из головы, возвращает нам способность смотреть на мир с твердыми надеждами и оптимизмом. Утро, светлое дитя сна придает каждому нашему движению силу и легкость, так же как нашим желаниям — благородство и доброту, и, что самое главное, открывает прямые пути к осуществлению этих желаний.