— Вот умница, — похвалил поросенка Тульба и дал ему ломоть хлеба, который с невероятной быстротой исчез в пасти Параски.
Тульба почесал Параску под брюхом, затем легонько кольнул острием ножа. Поросенок пронзительно взвизгнул и отбежал от хозяина.
Тульба довольно рассмеялся:
— Знаешь, почему так сделал? Пришла на память одна басня Эзопа, того фригийского раба, которого перепевали потом все баснописцы мира. Он говорил, что, если тронуть свинью, она начинает визжать. От свиньи же ничего полезного, кроме мяса, не возьмешь, она знает это и при каждом прикосновении к ней сразу же догадывается об опасности, которая ей угрожает. Так же, говорит Эзоп, ведут себя и тираны. Они всегда полны подозрительности, так как знают, что, как и свинья, могут каждому отдать свою жизнь. Справедливо, не правда ли? Сделай такой вывод. Чем больше делает пакостей сам человек, тем больше он подозревает в этом других.
Я почему-то вспомнил Павловича. В самом деле, как он вывернул всю эту историю с диспутом, с походом. Другому никогда бы не пришло в голову что-либо подобное. Этот же без всяких колебаний свою гнусную выдумку использует как оружие против Людмилы. Против человека, неспособного на какую бы то ни было ложь, неправду, недобросовестность. В ответ на то, что она, словно ту свинью, затронула его однажды.
— Михаил Васильевич, у меня к вам дело, — сказал я. — Вы, конечно, знаете, что произошло в интернате за время моего отсутствия…
— А как же… Мне сороки на хвосте носят. Целая эскадрилья дрессированных сорок. Эскадрилья связи… Но про дело потом. Вот поджарим рыбку, сядем за стол — тогда… Димка, как там у тебя? — и пошел в сени.
Завтрак был готов.
Тульба положил на стол с десяток куриных яиц, несколько луковиц с длинными зелеными перьями, соль в поллитровой стеклянной банке, затем торжественно установил посредине бутылку мутноватой жидкости с фирменным изделием известного пореченского винокура тетки Михолапихи. Мы сели с ним за стол. На большой тарелке лежала жареная рыба с желтой румяной корочкой, которая так и хрустела на зубах. Димка поел стоя и куда-то убежал. Тульба разлил самогонку в граненые стаканы. Она была вонючая, противная, но крепкая — аж дух перехватывало.
— Аристотель из Кирены… — начал Тульба, макая в соль лук, но тут же выругался: — Вот, холера ясная, как из меня сегодня греки прут… Какие-то странные ассоциации… Да ладно. Слушай. Аристотель из Кирены говорил, что человеку не следует пользоваться чьими-то благодеяниями, потому что отвечать добром за добро — трудновато, а не отвечать — значит показать себя перед людьми неблагодарным. Я, братка, стараюсь придерживаться этого правила. И, ей-богу, считаю, что не ошибаюсь. Когда я раскопал, куда идут денежки от парников и подсобного хозяйства, и дал понять это Павловичу, он тоже хотел втянуть меня в свои дела — это значит, чтоб и мне кое-что перепало из этих денег. Но тогда я целиком оказался бы у него в руках. Нет, думаю, дудки, холера ясная, стану я с тобой связываться. Козыри же у меня. Думаешь, он не попытался бы спихнуть меня с работы, если б не это?..
— О чем вы, Михаил Васильевич? — нарочно не придавая значения его словам, спросил я.
— Да о парниках… Об овощах, которые ты развозил по буфетам в райцентры.
— Ну, и что, если развозил? Это же по договоренности с сельпо.
— С сельпо? Ты что, в самом деле не знаешь или прикидываешься?
— Ну, немного догадывался…
— Он, видите ли, догадывался… Что тут догадываться… Я думал, ты обо всем знаешь, потому что они не очень-то от тебя прятались.
Тульба с каким-то недоумением крутил головой, для меня же словно открыли дверь в потайную комнату, где тускло поблескивали стальными латами так нужные мне сейчас боевые доспехи.
— Так, говорите, сельпо тут сбоку припека?
— А ты как думал? Сельпо — ширма… Они все делают тайком, конспирация — будь здоров… Когда я припер Павловича к стене, он даже пробовал мне подсунуть какие-то счета. Но меня не так просто обвести вокруг пальца.
— Значит, он в ваших руках?
— Черта с два. Знает, что я нигде ни о чем подобном не заикнусь.
— Почему?
— А потому, что выпиваю.
Тульба, как видно, хотел сказать это с шуткой, с молодцеватой лихостью умного человека, который знает свои недостатки и при случае не против над ними посмеяться, но неожиданно в голосе его прорвалась такая неутешная, безысходная горечь, что слова, сказанные им, прозвучали как приговор самому себе, как признание капитуляции.
В соседней комнате послышался кашель Веры Степановны и ее тихий болезненный голос.