— Что ты там говоришь, мамка? — переспросил Тульба.
— Да говорю, что ты, поганец, так и загубил себя этой водкой. Опустился ниже некуда, ничего, кроме бутылки, тебя не интересует.
Теперь голос Веры Степановны стал звонче, но от слабости дрожал.
Вера Степановна помолчала, собираясь с силами, потом заговорила снова:
— Не слушаешь меня — черт с тобой, мне уже недолго осталось. Но подумал бы о сыне. Какой пример ему брать с отца? Водку хлестать? Вот и висит над тобой беда. И придет она, придет — от Павловича или еще от кого, но обязательно придет.
Тульба слушал ее молча, терпеливо — как видно, привык.
— Все правильно, мамка, — сказал он. — Ты меня прости. Но ничего уже не сделаешь.
Когда я поднялся с табурета, мои ноги не очень уверенно сохраняли равновесие. Да и язык прилипал к зубам и нёбу, когда я прощался с Верой Степановной.
Тульба вышел со мной во двор.
— Вот, значит, как было, — уточнял я. — Они продавали овощи у Вали в буфете и в других местах, а деньги брали себе?
— Все правильно, — сказал Тульба, хмыкая носом. — Только ты на меня не ссылайся, если что надумаешь.
— Михаил Васильевич, а вот спросят вас про Людмилу. Что вы скажете? — задал я наконец вопрос, из-за которого и пришел сюда.
— Ты насчет всей этой истории? Так я же как раз был в отпуске…
— Но вы должны каким-то образом высказать свое отношение…
— Зачем? Да у меня и спрашивать не будут, поскольку был в отпуске…
— Но вы же говорили, что Людмила Сергеевна — выдающийся педагог, — не отступал я, — значит, как завуч, вы и должны заступиться за нее.
— Знаешь что, Генка. Ты должен правильно меня понять. Ты видел ее сегодня? — Тульба показал глазами в сторону хаты, где лежала Вера Степановна. — Видел, в каком она положении? Сына видел? Его нужно как-то поставить на ноги? Нужно… Но хоть бы я еще и сам без грехов… Поэтому я не могу ввязываться в их дела. Будет жаль, если с Людмилой Сергеевной обойдутся несправедливо, но она вольная пташка: плохо здесь — перелетела в другое место. Так что пойми: мне лучше оставаться в стороне…
— Так, — только и сумел выговорить я, поскольку, признаться, не ожидал такого поворота. Я постоял, не зная, что делать дальше, потом с горечью вымолвил: — А еще дружили с Калугиным…
Затем повернулся и пошел по улице в сторону железнодорожного полотна.
— Генка! Да подожди ты, слышишь, — раздался голос Тульбы. — Ну куда ты несешься, будто за тобой черти гонятся…
Он сердито хмыкнул, подходя ко мне, я же с интересом посматривал на него: что еще скажет?
— Разве так обсуждаются серьезные дела? Уже, значит, перечеркнул меня в душе… Эх, парень, парень…
Он глубоко, с шумом втянул в грудь воздух.
— Думаешь, у меня у самого не наболело? Думаешь, я спокоен, когда вижу все это? Плохо же ты меня знаешь… Вот что, не останусь я в стороне, не думай…
Ну вот, даже как-то светлей стало вокруг.
— Спасибо, Михаил Васильевич.
— При чем тут спасибо?
Столовая, где работала Валя, была закрыта, но вскоре, ко времени обеда, должна была открыться.
Я прошел в буфет со двора. Валя сидела за столом и подкреплялась.
— Кого ж это мне благодарить за такого гостя? — проговорила она.
— Не спеши благодарить, — сказал я, садясь напротив нее.
— Нет, нет, Геночка, ты очень мне нравишься. И это ничего, что связался с другой. Все равно знала, что вернешься. — Она смеялась ласково, с едва уловимым оттенком насмешливости, и этой своей спокойной ласковостью словно подстегивала меня.
— Да, я вернулся, уважаемая Валентина, не знаю, как по отчеству.
— Петровна, миленький, — охотно подсказала она.
— Я вернулся, уважаемая Валентина Петровна, вовсе не для того, чтоб познать ваши жаркие ласки — для того, чтобы сказать: я знаю все про махинации с огурцами и редисом. Знаю, в какое сельпо вы сдавали деньги.
— О чем ты говоришь, Геночка?
Улыбка стерлась с ее губ, однако выражение спокойной ласковости не проходило, к нему разве добавился оттенок удивления.
— Какие огурцы, какой редис? У тебя, Геночка, с головой все в порядке? Впрочем, ты же выпил… Как только я сразу не заметила? — и укоризненно покачала головой.
— Брось ломаться, — сказал я. — Ты все знаешь лучше меня. Так вот, стоит мне сходить в одно место, что сокращенно называется ОБЭХЭСС, — и вы всей своей компанией попадете за решетку. У-у, мерзавцы, сидите по уши в грязи да еще обливаете этой грязью других. И ты… ты тоже черт знает что несешь на Людмилу…
— Ага, вот оно что!.. Теперь ясно, откуда дует ветерок. Пришел защищать Людмилу, свою любовницу… Напрасно, Геночка, стараешься. Запомни: ничего я не знаю, ничего, о чем ты там сейчас говорил. Ко мне огурцы поступали как положено — из сельпо. У меня на то документы. А вот ты — ты дурачок.