Она снова усмехнулась и с какой-то чисто женской лаской, сочувственно дотронулась до моей руки:
— Ты дурачок, Генка… Ох-ох, какой дурачок… Пришел защищать… Тут что говорить, то бредить… Послушай лучше меня. И не подумай, будто разношу сплетни, — зачем мне это? Тут и своего горя хватает, чтобы в чужое встревать… Я скажу про твою Людмилу… Нет-нет, ты послушай, не брыкайся. Я хочу открыть тебе глаза на правду, потому что у влюбленных они что у слепых. Слышал ли ты, например, что Людмила раньше встречалась с одним учителем. Он работает в соседнем районе. Поссорились или что-то там еще, но его долго не было видно в Поречье. Когда ж ты уехал в Минск — сразу появился. У кого хочешь спроси, если мне не веришь. Видели, как они гуляли у озера…
Я слушал ее и ощущал, как какими-то темными грозными токами охватывает меня жар, как он растекается по груди пекучей волной и волна эта уже стучит в виски стальными молоточками, требует выхода, поскольку если не найдет отдушину, то захлестнет меня, схватит своей безжалостной лапой за сердце, и оно остановится. И я сказал жестким, полным ненависти и обиды голосом, который не узнал сам:
— Мерзкий ты человек, Валентина. И думаешь, что весь свет состоит из таких же. Ну, благодари бога, что ты не мужчина.
И неожиданно для самого себя изо всех сил стукнул кулаком по столу. Стол даже подпрыгнул, подпрыгнула и тарелка, стоявшая на самом его краю, однако не опустилась на прежнее место, а свалилась на пол и со звоном разлетелась на мелкие осколки. Звеня покатилась ложка, и бледно-розовая лужица стала расплываться по недавно вымытому полу.
Валя испугалась и сидела молча. Из кухни выскочила пожилая женщина-повар:
— Что тут у вас случилось?
— Да вот заявился хулиган, — опомнившись, запричитала Валя, — залил глаза водкой, так сиди дома, а он вот что вытворяет… Иди перед своей кралей стучи кулаками, чтоб ты головой о стенку стучал! Бандюга!
Под оглушительную брань Вали покинул я столовую. «Ладно, — думал я, — пусть эта старая аферистка не так уж и испугалась. Она, может, и в самом деле не боится проверок, потому что как теперь докажешь ее вину, слова же мои к делу не пришьешь. Но Павлович — этот дрожит перед любой комиссией, не говоря уж о той, которая в самом деле может что-то заподозрить. Да и не захочет он шума. Будет выкручиваться, как уж. А я обязательно съезжу куда надо, обязательно все расскажу».
В административном корпусе бухгалтер сказал мне, что Павлович в райцентре, вернется вечером пригородным поездом. Нового шофера еще не взяли, поэтому Павлович вынужден был пользоваться услугами железной дороги. А теперь он часто наносил визиты районному начальству, плел паутину вокруг Людмилы.
Странно, но то, что он ездил по железной дороге, а не на машине интерната, принесло мне какое-то удовлетворение. «Чтоб ты никогда больше не сел в ту машину», — пожелал ему я.
На дворе посветлело. Солнце то выглядывало из-за светло-серых облаков, то пряталось за ними, и по земле плыли огромные неторопливые тени.
Крепчал ветер. Он налетал неровными, стремительными порывами, сметал с мостовой пыль и мусор, бросал в глаза, в рот, так что на зубах поскрипывал песок и все время приходилось крепко щурить глаза.
Я прошел мимо трехэтажного корпуса интерната, окна которого были заляпаны известкой, потому что комнаты изнутри белили, как и планировал Павлович, затем вышел к крытому летнему павильону, построенному для игр воспитанников во время дождя, и возле него увидел Людмилу. Она читала книгу, сидя на траве. Дети купались.
— Почему ты не сказала, что к тебе приезжал твой однокурсник? — спросил я, хотя еще минуту назад и не думал говорить об этом, поскольку считал, что Валя нарочно хотела пробудить во мне ревность, недобрую подозрительность к Людмиле, поссорить нас, и я решил этому не поддаваться.
Людмила отложила книгу, встревоженно посмотрела на меня:
— У тебя такой вид… Как будто с кем-то подрался…
— Да считай, что подрался.
— С кем же?
— С Валей, буфетчицей.
— Так это она тебе рассказала…
— Она. А ты могла бы не ждать, пока…
Людмила засмеялась, не дала мне договорить:
— Если не рассказала, значит, не придала приезду своего однокурсника такого большого значения, как Валя…
Слова ее и смех развеяли ощущение обиды, которое успело поселиться в душе, но еще оставался все же легкий ее налет, и я сказал: