— Очень удобный момент выбрал для визита твой однокурсник. Как раз тогда, когда я был в Минске.
— Мне тоже жаль, что тебя не было. Я познакомила бы вас. Он очень интересный и очень умный человек.
И вот тут что-то похожее на злость царапнуло мне сердце. После того первого вечера, когда сама Людмила рассказала мне про своего институтского друга, я даже не думал об этом человеке. Просто ничто не давало мне оснований думать о нем. Наши отношения с Людмилой были такими, что исключали всякие сомнения.
И тем более остро затронули меня сейчас ее слова.
— Что ж, тебя можно понять, — не унимался я, — общие воспоминания, общие друзья, общие интересы. Не то что у нас с тобой — ничего общего.
Людмила поднялась с земли, расправила платье, сердито оборвала:
— Не сочиняй глупостей, Генка.
— Правильно. Для умных разговоров есть умные однокурсники.
— Знаешь, если у тебя настроение говорить пошлости, то я его разделить не могу.
Я никогда еще не видел Людмилу такой рассерженной. Где прежняя мягкость, нежность, где тот добрый огонек в глазах, то ласковое, ровное настроение, которое я всегда привык видеть у нее? И вообще, не слишком ли она изменилась в мое отсутствие, стала какой-то нервной, взволнованной, держит себя так, будто я ей в чем-то мешаю.
— Мне кажется, ты вообще в последнее время не хочешь разделять моего настроения. Ни доброго, ни плохого. Не потому ли ты и решила остаться здесь?
Наверно, говорить это не стоило, но я не смог удержаться.
Людмила с мученическим видом потерла рукой щеку, сказала, словно бы обращаясь к самой себе:
— О господи, господи. Ну что мне делать с этим человеком?
— Я могу облегчить вам вашу задачу, Людмила Сергеевна.
Это получилось у меня хорошо. Легкий поклон, ироническая улыбка, крутой поворот — и беззаботной походочкой…
— Гена!
Она стояла, беспомощно опустив руки, и это ее тихое, вымученное, дрожащее от слез «Гена!» эхом отозвалось в моей гулкой, как пустая бочка, душе.
Каждый шаг от нее давался мне с неизъяснимой болью, но я уже не мог остановиться, потому что непонятная обида гнала меня все дальше и дальше от Людмилы.
Воздух сотряс низкий, сиплый гудок тепловоза. С грохотом, тяжким гулом плыли, обгоняя меня, вагоны. Это был минский поезд. Следующий — вечером, около двенадцати.
Целая вечность…
В окне вагона промелькнули лица трех солдат.
Из другого окна мне помахала рукой маленькая девочка с красным бантом на голове. Я не ответил, и девочка с недоумением посмотрела на меня.
До двенадцати ночи — уйма времени. Вещи у меня собраны. Только купить билет да подвести черту. Все счесть и, что нужно, вычесть. Проверить результат… Отложить его в какой-то потаенный уголок памяти. Постараться заглядывать туда как можно реже. Поречье, где ничто больше меня не удерживает, стереть с карты воспоминаний. Есть в моей жизни и лучшие места. И еще будут. Потому что главное несомненно впереди. И скорей бы наступило двенадцать ночи.
Я шел по тропинке, вытоптанной пониже железнодорожной насыпи, и бессмысленно смотрел перед собой. И плыла навстречу мне средь зелени желто-серая лента, шероховатая от гравия, когда поднималась вверх, и темная, гладко выбитая, лоснящаяся от проступающей кое-где влаги — в низинах. Было что-то успокаивающее в этом извилистом течении узкой полоски земли, и выступали понемногу передо мной приметы неяркой, но усердной жизни, которая проявлялась повсюду.
Тропинку перебегали, озабоченно шныряя в разные стороны, то останавливаясь, то поддавая ходу, большие черные муравьи. В густой траве гудели мохнатые шмели, поблескивали в лучах солнца слюдяные крылышки стрекоз, радужной пургой мельтешили перед глазами разноцветные бабочки. Эта непрестанная, беззаботная и на первый взгляд беспорядочная суета руководилась неудержимой жаждой жизни, инстинктом продолжения рода, который этот августовский день, казалось, довел до крайнего рубежа, и в каждой былинке бурлили жизненные силы, потому что то, что накоплялось с ранней весны, август сделал животворной зрелостью, которая наполняла сейчас весь мир, вдохновляла на труд, заботы и нескрываемую радость.
И под впечатлением того, что я видел, первое, самое сильное ослепление обидой постепенно проходило. Можно было более спокойно и объективно осмыслить происходящее.
Все, что говорила Валя, было ложью. Сомнения появились в самое последнее мгновение, когда я увидел Людмилу на траве с книгой в руках и подумал, что мы почти никогда не говорили о ее прошлом. Однако что мне нужно было знать? Если даже она и любила того однокурсника, это не могло идти ни в какое сравнение с тем, что связывало нас сейчас. Я просто не способен был представить Людмилу, мою Людмилу рядом с кем-то другим, потому что она стала частью меня самого, и никто другой рядом с ней не мог существовать, так же как нельзя было мне ощутить себя не самим собой. Этому факту очень содействовала наша, замкнутая только нами двумя жизнь, когда другие люди существовали как необходимые, привычные атрибуты бытия, однако не имели никакого отношения к главному, самому важному, чем владели только мы, — к нашей любви.