Ну, допустим, думал я, можно с чем-то и согласиться: однокурсник, былая любовь, визит же этот в мое отсутствие — обычная случайность. Но почему она промолчала? Почему не сказала сама, не сказала сразу, не ожидая, пока меня поставят в известность пореченские сплетницы?
И ответ на это был только один: не хотела сказать, так как что-то прятала, а это «что-то» было сердечной привязанностью к старому товарищу, или как там еще его назвать.
А если так, то порвать — обязательно. Где есть маленькая трещина, там со временем появится пропасть, и лучше поступить решительно сейчас, чем ждать ее в будущем. Двенадцать часов — вот спасительный рубеж.
Остановился я перед светлым бурливым ручьем, перерезающим тропинку. Перебраться на ту сторону можно было по большим серым гладышам, но, по моим подсчетам, я уже отмахал километров семь от Поречья, поэтому нужно было возвращаться.
Еще оставалось что-то сделать, и я пытался вспомнить что.
Ах, да, Павлович… Он приедет пригородным поездом, примерно через час будет дома. Нужно с ним встретиться. Независимо от обстоятельств нужно. Это последнее мое дело в Поречье…
Как я и прикидывал, Павлович был дома. Сначала за высоким глухим забором залаяла собака, затем вышел хозяин. Он был в пижамной куртке, которая открывала белую, лишенную растительности грудь, и в серых домашних брюках. Увидев меня, он не выказал никакого удивления.
— Проходи! — предложил он мне и прикрикнул на собаку: — Рекс, в будку!
Большая черная овчарка с желтыми подпалинами на животе послушно протиснулась в круглый лаз.
Павлович провел меня по асфальтированной дорожке мимо высокой крытой террасы дома, открыл калитку в огород.
— Давай тут присядем. Свежий воздух — не то что в доме.
Он зашел в беседку, так густо обвитую плющом, что в зелени не видно было даже щели. Здесь царил приятный, навевающий уют полумрак, только тонкие стрелы солнечных лучей пробивали листву яблони, росшей у входа. Пятнистый, шевелящийся прямоугольник света и тени лежал на полу беседки, неровно ломался на круглом столе, за который вместе с Павловичем присел и я.
Через проем двери я видел ульи, кусты смородины, крыжовника среди картофельных грядок, множество яблонь с тяжелыми огромными яблоками, кое-где побитыми пятнышками червоточины, потресканными по краям и затянутыми паутиной. Меж кустами картошки проглядывали ровные, чистые междурядья. Огород был большой, дальним краем сбегал куда-то в низину, так что конец его терялся где-то среди яблоневых веток и картофельной ботвы, но во всем ощущался порядок, ухоженность, заботливая хозяйская рука.
Поневоле я посмотрел на Павловича с уважением. В самом деле хозяин. Потом перевел взгляд на журнал, лежавший раскрытым на столе.
Павлович заметил мою заинтересованность.
— «Семья и школа», — объяснил он, показывая мне обложку журнала. — Вот читаю периодическую литературу. Тут, брат, от жизни отставать нельзя. А то уже и сейчас некоторые считают меня далеким от научной мысли педагогом.
Он сказал это беззлобно, даже снисходительно улыбнулся, тем самым совсем сбив меня с толку.
Мы не встречались после моего приезда, и когда я шел сюда, то ждал от Павловича официальной сухости, неприветливости, враждебности и еще чего-нибудь в этом роде, поскольку последний разговор наш был не таким уж дальним. А тут на тебе: улыбка, рассудительность, даже приветливое выражение лица. Чем это можно объяснить? Во всяком случае, не ангельским характером Павловича.
— Я пришел к вам по такому делу, — начал я, стараясь произносить слова твердо и решительно. — Я хочу сказать, что в этой кампании против Людмилы Сергеевны вы не учли, что я буду не на вашей стороне и могу дать показания не в вашу пользу.
Какие-то нескладные слова срывались у меня с языка. Я понимал это и злился на себя: что ты лопочешь, дурень, будто глупый утенок? Почему бы не выложить все сразу, без предисловия?
Павлович словно бы отгадал мои мысли и поспешил мне на помощь: