— Людмила со мной не едет. Она никогда никуда со мной не поедет.
— С ума сошел или как?
— Хватит, Степа… Спасибо тебе за все, — сказал я. — Погуляли, и хватит. Нужно думать о новых приключениях. Я ведь донжуан, Степа. Покоритель женских сердец.
— Та-ак, — сказал Степка. — Не знаю, что у вас там случилось, но ты не имеешь права скверно обходиться с ней. Тем более сейчас.
— Ого, как по-рыцарски относишься ты к женщинам. Уж не чудесная ли ленинградка так благотворно влияет?
— Неважно кто, но ты не должен ее обижать…
Мрачная настойчивость, которая так не подходила Степану, ощущалась во всем его облике. Я закурил и сидел, чувствуя, как внутри у меня накапливается злость против Степки, против Людмилы, против всего этого поселка, куда забросила меня зачем-то нечистая сила.
— Иди ты к черту, Степка, — сказал я. — Вы тут все слишком заинтересованы в судьбе своих близких. Главным образом как объекта потребления.
— Да ты просто дурак, — вскипел Степка. — За такое можно и по мордам…
Степка плюнул и выбежал во двор. Однако через несколько минут вернулся, виновато засмеялся:
— Извини. Я веду себя как полоумный. Но мне показалось, что ты чем-то обидел Людмилу. Это человек, которого я очень уважаю…
— А мне казалось: не только уважаешь, — сказал я первое, что пришло в голову, чтобы кольнуть Степку.
Он же, сосредоточенно глядя в угол, где стояла раскладушка, тихо и грустно сказал:
— Тут ты, кажется, прав. Она мне очень дорога и как женщина… Я никогда не сказал бы тебе этого, если б не понимал, что по запальчивости ты можешь сделать что-то непоправимое… И для себя, и для нее…
Почему-то то, что открыл мне сейчас Степка, ничуть не удивило меня, хотя и было полнейшей неожиданностью. Просто я никогда не думал в таком плане об отношениях Степки и Людмилы. Сейчас же, когда он сам об этом сказал, все получилось очень естественно, и я только спросил:
— И она знает?
— Нет… Может, правда, догадывается… Считал, что мало шансов на успех…
— Пожалуй, правильно. Успехом у нее пользуется старый товарищ, однокурсник. — Ирония так и била из меня.
— Володька Стельмах?
— Не знаю… Тот, кто наведывался сюда в мое отсутствие.
— Он. Между прочим, спал на твоей раскладушке.
— Очень приятно, — горько улыбнулся я.
— Слушай, это чудесный парень. Ты к нему приревновал?
Я промолчал, тем самым подтвердив Степкины слова.
— Людмила рассказывала мне о нем. — В голосе Степана снова слышалась печаль. — Рассказывала, как рассказывают подругам… Он всегда любил Людмилу, еще с первого курса. Людмила это знала, даже сама какое-то время думала, что тоже любит его. Но в этот его приезд между ними состоялся окончательный разговор. Людмила сказала, что любит тебя.
Что я чувствовал в мгновения, когда слушал эти слова? Радость, счастье? Кто его знает… Просто грудь моя, до того словно бы сжатая обручем, вздохнула во всю силу, тело вмиг стало легким и упругим, и я понял: это от страшной скорости, с которой летит по своей орбите земля.
— Не нужно меня провожать, — сказал я на прощанье Степке и крепко обнял его.
— Не буду, — сказал он, потому что все он понимал наперед, этот прекрасный человек, великий математик и мудрый философ Степка Шмат.
С чемоданом в руке направился я к дому Людмилы, однако ее там не было, поэтому я свернул к административному зданию интерната.
Звуки, легкие и грустные, упали мне на сердце. Они плыли в тишине мягкого августовского вечера, как смутное воспоминание об утраченной радости, как надежда на ее возвращение, как благодарность за то, что радость эта была…
Я неслышно вошел в пионерскую комнату, поставил у дверей чемодан и осторожно подошел к Людмиле.
Она кончила играть. Я положил руки на ее плечи. Она испуганно встрепенулась, и сразу же из-под густых ресниц на меня радостно посмотрели ее глаза.
— Я знала, что ты придешь, — сказала она и, закрыв глаза, прижалась щекой к моей руке.
— Я сегодня уезжаю, Людмила. Так лучше, потому что с каждым днем мы все с большим страхом будем ждать расставания…
— Ты — мой? — спросила она.
— Навсегда.
— Тогда ты не должен оставлять меня.
— Но ты ведь приедешь ко мне, Люда… Разве ты забыла наши мечты? Поедем, слышишь. Ты ничего им не сделаешь, ничего не докажешь, только сама же и останешься виноватой, и они будут издеваться над тобой…
И тогда она мгновенно поднялась со стульчика, подбежала к углу, где висел портрет Калугина, взяла горн и приставила его к губам. Пронзительно-звонкие звуки, наполнив комнату, оглушили меня.