— Ты забыл об этом? — Щеки ее раскраснелись от минутного напряжения. — Я тоже вижу перед собой того, погибшего горниста. Возьми, — подала она мне горн. — Ты давно не держал его в руках…
Я машинально взял горн. И вдруг на его блестящей поверхности увидел неестественно растянутое в ширину свое лицо. «Как жаль, — подумал я, — что все это просто детская игра: и горн, и горнист, который давным-давно оттрубил свое и сейчас стал красивой легендой. Я же слишком взрослый, чтоб принимать в расчет легенды».
Но что-то такое было во всем облике Людмилы — в требовательно строгих ее глазах, в побелевших пальцах, которыми она сжимала край тумбочки, в немного склоненной вперед как бы для решительного шага, фигуре, что я сразу смутился и прикусил язык, понимая, что в одну минуту могу нарушить то необыкновенно важное, что существовало между нами, и нанести ей обиду, которую она никогда не простит.
Я торопливо достал сигарету, положил на место горн и сел на стульчик у пианино, потому что ощутил страшную усталость в ногах, в руках, во всем теле, самую же сильную и страшную — в своих мучительно-тревожных мыслях.
Я сидел и курил в пионерской комнате, вовсе не придавая значения тому, что Люда раз и навсегда запретила мне здесь курить. Именно в эти короткие минуты — я прекрасно это понимал — нужно было принять окончательное решение, от которого зависит многое — пожалуй, вся моя жизнь.
— Ах, черт, — даже вскрикнул я, когда огонь сигареты обжег мне пальцы. Я поискал глазами, куда бы выбросить окурок, ничего подходящего не нашел и посмотрел на Людмилу. Фигура ее больше не была такой напряженной, руки безвольно висели вдоль туловища, голова наклонена в сторону, в глазах же жили, прыгали, весело стреляли в меня смешливые огоньки.
— Знаешь, — смеясь сказала она, — я почему-то вспомнила Тульбу. Какое-то время он очень любил цитировать древних греков. Всем прямо головы ими затуманил. И мне запомнилось одно выражение: «Александр, сын Филиппа, без отдыха, в полном вооружении, трижды прошел четыреста стадиев, не дав войску передышку, вступил в бой с врагом и одолел его…»
— Стадия — это сколько? — поинтересовался я.
— Не стадия, а стадий… Кажется, около двухсот метров.
— Ого, добрый кусок. Двести… Однако сегодня я уже наслушался цитат Тульбы.
— Правда? Ну, как он там? Любовь к цитатам, как объяснял он, признак его особо глубокой вдумчивости…
— Я говорил с ним о тебе. Он тоже против Павловича.
— Вот видишь… Я знаю: и он, и Степан Владимирович, и другие учителя. Сейчас важно не отступать…
Мы молчали. Люда стояла у окна, смотрела на улицу. Я подошел к ней.
— Да, главное — не отступать… Чтоб потом не стыдиться самого себя… Сушкевич сказал, чтоб я писал ему заявление. На работу. Я так и сделаю, Люда…
Она повернулась ко мне, посмотрела, как видно, все еще не веря моим словам, и ее словно бы ветром наклонило навстречу мне. Она припала к моей груди, плечи ее вдруг задрожали — и сквозь полотно рубашки я ощутил влажное тепло слез.
— Ох, как тяжело было мне все эти дни. Если б ты только знал… Я думала, все у нас кончилось.
— Успокойся, милая, не надо. — Любовь и нежность к ней переполняли меня. — Все будет хорошо, вот увидишь… Я не дам в обиду ни тебя, ни себя…
Потом она проводила меня к поезду. Махала вслед рукой, а я стоял в тамбуре и видел, как постепенно расплывается в полумраке ее фигура.
В свете вокзального прожектора белели яблоки на тех самых деревьях, которые в марте, когда я ехал сюда, тянули вверх голые ветки, словно молились о тепле и плодоношении. Сейчас яблок было так много, что ветки со всех сторон подперли жердями.
Колеса стучали все чаще, и поезд постепенно набирал скорость.
РАССКАЗЫ
ПЛОТОГОНЫ
На полпути в катере что-то сломалось. Это означало, что мы со своего длиннющего, метров в двести, плота самое меньшее два дня будем любоваться окрестными пейзажами. Катер же должен был спуститься к Павлодару, там «подлечиться» и вернуться к нам.
Мы отобрали у своих «поводырей» весь харч, и, посадив плот на мель, чтоб не сносило течением, катер лениво вякнул и потащился вниз по реке.
По правде говоря, мы не очень тужили. Позагорать еще несколько дней на Иртыше было как прибавка к отдыху, который длился у нас уже почти неделю. Мы гнали свой плот из Лебяжьего, где заготовляли лес для совхоза. Работали дай боже, когда ж набралось кубометров шестьсот, связали этот огромный плот. Сивый, как называли Федю Шестопалова за его светлые, почти белые волосы, Роман Куксачев, Олег Ведерников и я — такая вот подобралась бригада плотогонов, хотя никто из нас до сих пор и в глаза не видел настоящего плота. Послали нас не более чем на неделю, ведь до жатвы оставались считанные дни, а все мы были механизаторами: я с Ведерниковым — комбайнеры, Сивый и Роман — трактористы.