— Это же все равно, дубина ты этакая… Говорят, был когда-то один деятель, который продавался за сребреники. Правда, лучших друзей продавал, а не бревна.
— Ты на что намекаешь? — оторвался от банки Роман. — Мы что… Мы только предложили вам… По мне, так можно было и вовсе не продавать эти бревна. Может, это я лишних два червонца с мужика содрал?
Олег выругался и полез в палатку. Бревна медленно плыли вдоль плота, приближаясь к нам. Мужик стал отгонять связку, чтобы взять ее на буксир.
То ли течением, то ли волнами от моторки бревна внезапно качнуло — и они стукнулись о борт нашей «Белки», прижав ее к плоту. Она резко наклонилась, даже как-то тяжко застонала под напором бревен. Когда же снова выпрямилась, в нескольких местах на ее корме остались широкие темные царапины. Голубую полоску названия сейчас уже трудно было прочесть. Получилось что-то похожее на «Бека», потому что буква «л» стерлась совсем.
Лицо Олега передернулось, словно от зубной боли. И не успел я опомниться, как он бросился в воду. Схватившись за край бревна, он вскарабкался на связку.
— Стой, отец, — приказал он, отплевываясь от воды и стараясь отдышаться.
— Ты что, парень? — не понял мужик.
— Все, отец, все! Слишком дешево продали. Эй вы, — крикнул он, — помогите подтянуть!
Мы с Сивым бросились на помощь. Вода была нам по шею, и мы, упираясь ногами в дно, подтянули связку к плоту.
— Бога побойся, слышишь? — кружась возле нас на лодке, говорил мужик. — По-хорошему поладим… Ну, еще сколько-нибудь прибавлю…
— Чего стоишь, черт? — крикнул Олег Куксачеву, который растерянно комкал в руках деньги. — Закручивай проволокой бревна.
Когда мы вышли из воды, Олег сказал:
— Отдайте ему все… А ты, отец, дуй отсюда, слышишь? А то у меня есть справка, что психический…
— Я и вижу — это правда. Ах, мать вашу… — выругался мужик и со злостью рванул веревку маховика. Мотор взвыл, и лодка пошла вниз по реке, оставляя пенистый след. И тогда Роман напустился на Сивого:
— Это ты заварил всю кашу! Зачем сказал мужику про лес?
Лицо Сивого покрылось красными пятнами. Он взревел, как медведь, и бросился на Романа:
— Ах ты, козел, ах ты, гад! Я, значит, виноват!? А кто обещал ему бревна? Кто просил у него денег? — приговаривая, Сивый тузил Романа под бока. От боли и злости тот ревел на всю реку.
— Кончайте там, салаги! — крикнул Олег, и Сивый с явной неохотой отпустил Романа. Тот же швырнул вдруг в ярости консервный ключ, который все еще держал в руке, и пошел на Олега, выставив вперед подбородок.
— Псих ты, вот кто, ясно? Псих, и все. Псих, ясно? И все вы тут психи! И подыхайте на этом плоту, черт с вами! А я мотаю отсюда.
Сивый, — скомандовал Олег, — списать бунтовщика на берег.
Сивый подошел к Роману:
— Ну что, отвезти?
— Пошел ты!.. — Роман так рявкнул на Сивого, что тот испуганно отскочил в сторону, потом махнул рукой и пошел куда-то в конец плота.
Ведерников, глядя ему в спину, сердито и весело объявил:
— Внимание! Торжественная церемония отплытия отважного плотогона Романа Куксачева отменяется. По этому поводу немедленно подается обед. Исключительно из диетических блюд.
Потом спокойно добавил:
— Так даже лучше — сплошная диета. Рыба, как известно, это фосфор. Полезно для мозгов, как говорила одна моя знакомая медичка…
Он взял удочку и встал на отмели. Я сел в лодку и выехал на середину реки. Хотелось побыть одному.
БУРАН
Буран застал шофера Романа Кудина приблизительно километрах в двадцати от совхоза. В снежной коловерти, заслонившей весь свет, он сбился с дороги и сейчас сидел в машине, не зная, в какую сторону, куда заехал, сидел, плакал и ждал близкой смерти.
Пока был бензин, жила еще и надежда. Думалось, что буран утихнет, как нежданно начался, так же внезапно может и окончиться; мечталось, что сквозь вытье метели пробьется гул моторов, где-то невдалеке вспыхнет свет фар.
Но бензин уже часа три как кончился, хоть Кудин и старался его беречь, заводил мотор, только чтобы слегка подогреть кабину, и теперь вокруг него словно бы сжались какие-то дьявольские клещи: мороз сначала легонько, словно играючи, дотронулся до губ и щек, потом, забравшись в рукавицы, пощипывал за кончики пальцев, так что пришлось спрятать руки в карманы кожуха, а потом и насквозь прошил ледяными иголками валенки, слегка подмокшие от занесенного в кабину и начавшего таять здесь снега, незаметно, но неотступно начал наседать на плечи, проникал под мышки, холодил и сжимал грудь, прокатываясь по всему телу мелкой, неприятной дрожью.