Кудин выскакивал из кабинки, размахивал руками, с силой хлопал себя по бокам, бегал на одном месте, топал ногами, утрамбовывая сухой, мелкий снег. Потом, разогревшись, снова залезал в кабинку, сидел в полном изнеможении и отдыхал, пытался отдышаться, пока не начинал мерзнуть снова. Но с каждым разом холод все сильнее забирал в свои колючие лапы, силы понемногу шли на убыль, и больше уже не хотелось вылезать из кабины, и подгонял его только отчаянный, безудержный страх, который пронизывал тело внезапным жаром, застилал туманом глаза, — и тогда Кудин, словно в бессознательном состоянии, словно пьяный, вываливался из машины, снова начинал махать руками и бегать, потому что понимал: пока что спасение было только в этом.
Правда, где-то в глубине души теплилась надежда, что не его одного забросило в эти пустынные места, что кто-то невзначай наткнется на него, поможет выбраться, вырваться из рук смерти. Но это, конечно, при условии, что дорога находится где-то рядом, что Кудин не слишком-то далеко отъехал от нее. Подумав же немного, он начинал понимать, что надеяться на подобное чудо, пожалуй, не приходится. Тут и в ясный день редко кого встретишь, не говоря уже про такой, как сегодня.
И тогда Кудин снова начинал плакать. Он не стыдился своих слез, не пытался даже остановить их, он до отчаяния жалел себя, свою напрасно загубленную жизнь, жалел, что так глупо обрываются все его планы, — и потому плакал. Слезы ручьями текли по щекам, смачивали бороду и холодными каплями стекали за воротник кожуха. Кудин утирал их тыльной стороной рукавицы, хлюпал носом, сморкался прямо под ноги.
Он не выключал свет фар, поэтому, когда откинулся на спинку сиденья и посмотрел перед собой, увидел на тусклой поверхности зеркала свое лицо. Небритое худое лицо с глубокими бороздами на лбу, глубоко запавшие глаза — все это размывалось, расплывалось в полумраке и казалось чужим, незнакомым, страшным.
«Это смерть моя, — подумал Кудин, — это смерть моя, и она смотрит на меня, выжидает. Выжидает и забавляется, потому что ждать ей осталось немного. Боже, какая страшная морда. Боже, что ж это я наделал…»
Он тяжело, с размаху упал на руль и стал биться головой о рулевую колонку.
— Так тебе и надо, гад! Так тебе и надо! Подавился наконец-то, подавился…
Когда он попадал головой на черную вмятину сигнала, машина коротко и жалобно вскрикивала, словно от боли или от страха. Эти слабые, почти неслышные из-за воя ветра звуки приводили его в чувство.
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и утих. Слезы на глазах высыхали, остатки их он утер рукавицей. Потом закурил и жадно, на полную грудь затянулся.
«Все имеет свою цену, — подумал он и от этой на диво простой мысли, от табачного дыма даже словно бы перестал мерзнуть. — Все имеет свою цену, и каждый получает то, что заработал. Вот и я… Надеялся встретить конец дней в собственном роскошном доме, на мягких перинах, на сундуках с добром — и вместо этого получил железный гроб… Судьбу не обманешь, нет, ничего не купишь дешевле той цены, которую следует заплатить…»
Он сидел, держа папиросу голыми пальцами, и с каждой затяжкой ощущал, как стынет, становится скользко-холодным разжеванный мундштук.
Жалость к себе, столь немыслимо болезненная еще минуту назад, стала затихать. Может, она вышла вместе со слезами, может, от утомления, от пережитого напряжения чувства утратили свою остроту. Беда, как видно, сломила Кудина, и он уже начал постепенно мириться с положением, в котором очутился, и сейчас чутко прислушивался к незнакомому ощущению, что стало пробиваться где-то в глубине души. Странное это было ощущение, однако, все укрепляясь и укрепляясь, оно вытесняло все другие — те, что совсем еще недавно бросали его то в ужас, то в отчаяние. И ему уже хотелось только одного — чтоб оно росло, набирало силу, чтобы вместе с ним приходило в сердце успокоение.
Кудин наклонился к зеркалу, осветил его огоньком папиросы.
Нет, напрасно он увидел в нем призрак своей смерти. Как раньше, так и теперь на него смотрел пожилой мужчина с широким суховатым лицом, с глубоко запавшими глазами, с выступающим вперед острым подбородком. Не такое уж приятное лицо, что правда, то правда…
Кудин потер ладонью заросший щетиной подбородок, человек в зеркале сделал то же самое… От этого Кудин даже слегка удивился, насмешливо хмыкнул.
Он видел себя словно в первый раз, рассматривал свое лицо в зеркале с любопытством, будто то было лицо незнакомого человека, которого он словно бы и встречал раньше, хотя и не был полностью в этом уверен…