Нет, Кудин все же многое знал об этом мужчине, а недавно даже был свидетелем того, как он ревел, обливался слезами будто малое дитя, размазывая по щекам слезы и всхлипывая…
Подумав так, Кудин внезапно понял, какое ощущение нарастало в нем, принося успокоение… Это было злорадство по отношению к тому человеку в зеркале, злорадство в адрес дурака, который сам себя загнал в ловушку и сейчас отдает из-за этого богу душу.
— Так тебе и надо, — повторил он. — Из-за своей жадности подыхаешь… Так тебе и надо.
От отвращения к этому человеку он даже прищурил глаза, когда же снова открыл их, в зеркале, как ему показалось, на какое-то мгновение появилась толстая, белая и вздувшаяся, будто тесто, морда. Огромная, с фасолину, бородавка на левой щеке, темные клочья редковатых кудрявых волос над рыжеватой лысиной… Морда, похоже, ухмылялась, показывая нитку желтых золотых зубов… Еще бы, ей весело, вот радости будет, когда найдут где-то в глуши, в снежных сугробах замерзшего Кудина! Хотя деньги все же при нем, при Кудине, и этой морде — начальнику склада Тунякову — ничего не перепадет…
Но где они, эти самые деньги? Ага, вон шелестят во внутреннем кармане пиджака, целая пачка… Вот они, вот, все до копейки… Ровно столько, сколько стоит жизнь Кудина. Немного, если подумать… Даже на сотню не потянет… Ну что ж, доставай их теперь из кармана, хоть в последние часы натешься ими; может, наконец намозолят глаза… Потому что кто же, если не ты, любил повторять: «Деньги — сила… Деньги могут все… Если ты при деньгах — никого не бойся…»
Вот пусть теперь и помогут тебе твои поганые деньги — они же все могут… Пусть помогут отыскать дорогу, пусть добудут бензин, пусть приведут домой или хотя бы назад к чабану Зуеву…
Но лучше всего было бы, чтоб они навеки пропали, эти иудины сребреники… И тогда ничего бы с тобой не случилось, сидел бы сейчас в теплом доме, смотрел телевизор после рюмки водки и доброго ужина. А захотел бы, так и лег в постель с Зинкой, женой, согрелся бы возле ее… Если б только не было этих поганых денег, этой гнусной поездки, если б не было толстой поганой морды Тунякова…
Это была его идея — отвезти несколько тонн пшеницы Зуеву. Туняков подобные дела проворачивал без сучка и задоринки — списывал зерно или какие-нибудь другие товары как бракованные, а потом сплавлял налево… И во всех этих операциях первым помощником был у него Кудин. Высмотрел же каким-то образом из всех других шоферов, приручил… Как будто так уж трудно было это сделать! Сам же того хотел. Просил подписать левую путевку, добавить лишний рейс… Всегда так и тянуло урвать лишнюю копейку… С малых лет бродил по свету, искал место потеплее… И находил. Но был еще молодой, неопытный, зарывался, оттого и пришлось отсидеть три года… Потом уже в торговлю не взяли — выучился на шофера. Сюда приехал, потому что дошли слухи, будто можно неплохо заработать в новом совхозе. И жаловаться, это правда, грех: дом построил, хозяйство завел, да и жена неплохо устроилась — буфетчицей в столовую.
Но всего этого было мало. Рубль прилипал к рублю и тянул за собой еще один. Набралось столько, что и на сберкнижку страшно было класть: нетрудно догадаться, откуда взялись такие деньги…
Откуда? Да вот от таких туняковых, от зуевых…
Сегодня отвез ему пшеницу. Зуев — совхозный чабан, живет со своими овцами в степи, однако дела развернул со многими деятелями: то овцу, то свинью, будто бы из личного хозяйства, продаст, то самогонку гонит… Оборотистый мужик, ничего не скажешь.
Как и положено, замочили они успешное завершение дела. Кудин сидел в саманной халупе Зуева, закусывал, трепался. Потом выглянул в небольшое замерзшее оконце и увидел, что небо вдали потемнело, а возле кошары вьются, выгибая хвосты, клочья белого крупняка. Тогда Кудин заторопился, встал из-за стола, начал прощаться с хозяином. Тот, невысокий, сухонький, льстивый, принялся удерживать гостя, но потом торопливо подал ему кожух, снял с гвоздя у дверей и свою фуфайку.
Ну вот, теперь зуевские деньги здесь, при нем, в кармане, те же, что дома, тоже от разных проходимцев, с которыми водил компанию, с которыми давно продал черту лысому совесть…
Сколько же всякой мерзости тянется за тобой по жизни, Кудин… Обдуривал людей, врал, издевался над кем только мог, предавал, смеялся над дураками, которые верили тебе, был жестоким и безжалостным к слабому, с сильным же держался льстиво и угодливо… Ох-ох, дрянью, собакой, а не человеком был ты, Кудин… и в кого только таким удался? Отец, мать весь свой век трудились — мухи никогда не обидели. Братья и сестры тоже знают от людей уважение, на чужое не зарятся, свое же, для себя добывают по совести… Ох-ох, в кого же ты только удался такой поганец?