А с матерью-покойницей как обошелся, помнишь или успел позабыть? За одно это шкуру с тебя спустить мало…
Чуяла, как видно, старуха, что недолго ей осталось, приехала, больная и слабая, на край света, чтоб посмотреть на сыночка, которого не видела, считай, лет двадцать. Приехала, потому что сам не только носа не показывал в родной деревне, где, как помнилось по послевоенным годам, жилось небогато, но даже письма не удосужился написать. Хотя нет, почему же: послал, когда попал за решетку… Тогда мать даже собрала тебе посылку — откуда только взяла: и сало, и сахар, и теплые носки… Ты же об этом забыл, как только прошло лихолетье. Когда ж она приехала к тебе, то, видишь ли, это не очень понравилось твоей жене. А жена твоя языкастая, так умеет уколоть, что корка хлеба в горле застрянет… Недолго погостила мать, сразу же засобиралась назад. На свои деньги, что сама заработала в колхозе, что дали на дорогу дети, и обратный билет купила. Ты же даже не заикнулся, чтобы дать ей какую копейку, чтоб просто спросить, не нужно ли чего. Даже не попросил, чтоб побыла еще немного. А она все понимала… Плакала, уезжая, перекрестила тебя, чтоб защитить… Только не защитила.
Ох-ох, Кудин, что ты только наделал? И бога забыл, да, забыл, отступился от него…
И словно сама собой темная, потрескавшаяся рука Кудина неуклюже стала совершать давным-давно забытые движения: потянулась ко лбу, потом к груди, к правому, к левому плечу. Спекшиеся губы зашевелились в прерывистом шепоте:
— Боже, боженька, милый… Не знаю, есть ли ты, но если есть, то прости меня… Может, ждать мне уже недолго, может, скоро встретимся с тобой… Обойдись со мной милостиво… Знаю: прямая мне дорога в ад за все мои грехи, но видишь — каюсь, каюсь перед смертью… Знаю, нет мне прощения, но прости, смилостивься… От души каюсь, от всего сердца, каюсь и прошу милости… Если не веришь, сделай так, чтоб я выбрался отсюда. Тогда увидишь, что покаяние мое — чистая правда, святая правда…
Словно в бреду, в тяжелой горячке, торопливо и путано шептал Кудин эти слова и часто, в каком-то припадке неистовства, крестился. От этого он даже немного согрелся, главное же — с каждой минутой в нем все крепла вера в то, что эти его мольбы необходимы, что через собственное унижение он вымолит милость у кого-то более сильного, что и слова, и слезы, и эти лихорадочные крестные знамения — не впустую, что за них, как думалось ему, он получит что-то взамен. Что именно, он не знал, однако в этом была сейчас последняя надежда, и он всей душой тянулся к ней…
Правда, где-то в самой глубине ощущений таилось понимание какого-то обмана, ненадежности этой сделки, поскольку тот, к кому он обращался, был, по его мнению, немного простоватый, излишне доверчивый — из тех, кто может верить одним словам, не требуя более серьезных подтверждений, а с такими иметь дело Кудин не привык. И тем не менее нужно было не жалеть слов, в словах же не щадить себя, исполосовать, окровавить ими себя — и таким образом что-то да выиграть.
Он крестился, шептал жаркие, покаянные, страшные в своей обнаженности и самоуничижении слова — и в конце концов получилось, будто их кто-то услышал и в самом деле поверил им…
Сквозь низкие, леденяще-угрожающе причитания ветра послышалось еле различимое, заливисто-бодрое татахканье мотора.
Кудин подумал сначала, что это ему кажется. Но звук нарастал, все чаще и чаще прорывался сквозь стоны метели, и вскоре уже совсем ясно можно было различить частые и резкие, как выстрелы, выхлопы трактора.
Все еще не веря своим ушам, Кудин открыл дверцу, выглянул из кабины. Ветер рванул из рук дверь, она с грохотом ударилась о капот, в кабину ворвалась кипень снега. Но Кудин даже не заметил этого. Теперь он не только слышал стрекотание мотора — сквозь вьюжную мглу тускло обозначились, двигались, приближались к нему два пятна света. До них, похоже, было метров сто, не больше. Но вот они сдвинулись немного в сторону, направо, и Кудин напряженными, натянутыми, как струна, нервами ощутил, чем грозит ему этот почти незаметный поворот. Исходя из каких-то своих расчетов, тракторист сворачивал вправо и мог проехать мимо Кудина, не заметив его.
Тогда Кудин побежал наперерез трактору, побежал изо всех сил. Однако не так-то легко было преодолеть какие-то полсотни метров против шального, безумного ветра. Он пружинисто, бешено толкал в грудь, в голову, валил с ног, отбрасывал назад, не пускал туда, где вот-вот должны были пройти два желтых огонька. Они же были все ближе и ближе, и если не успеешь, опоздаешь на какую-то краткую минуту, проплывут перед самым твоим носом и исчезнут, растают, укутанные безбрежными полотнами вьюги.