— Ну что, — сказал он, — хочешь выдать пару ласковых слов на прощание? Подожди, не спеши, дай я сначала скажу тебе два слова. Вспомни Жалан-Кудук. Летом ты как-то ночью проезжал там. Мы работали в поле. И я выбежал на дорогу, поднял руку, помнишь? Ты остановился, выглянул из кабинки, спросил: «Деньги есть?» Я даже не успел ответить, только покачал головой, а ты с места на весь газ, только крикнул: «Много вас таких, голодранцев!» Помнишь? А с моим товарищем несчастье случилось, в больницу нужно было, а машины, как на грех, ни одной… Так вот, чтоб ты знал: он умер из-за тебя, и я на всю жизнь запомнил твою морду, номер твоей машины… Ты думал: мне твои деньги нужны?.. Это ты, только ты из-за денег мог загубить человека. Бери их назад, подавись… Вот они, вот, гадина…
Парень доставал из кармана помятые трешки и бросал их в лицо Кудину. Подхваченные ветром, бумажки носились в сумраке улицы, разлетались во все стороны.
Потом он включил скорость, и трактор даже подпрыгнул — так резко рванулся с места. Обдав Кудина снежной пылью, он застучал мотором, загремел отшлифованными до блеска гусеницами по сонному поселку.
Кудин стоял посреди улицы как оглушенный и только ошалело посматривал вслед желтому пятну света, которое отодвигалось все дальше и дальше.
В ВОСКРЕСЕНЬЕ УТРОМ
Дружат они давно — лет, наверное, пятьдесят. Жили по соседству в деревянном довоенном Минске, война на определенное время разлучила их, потом они сошлись вновь, вместе женились, справляли крестины, ссорились, мирились, открывали друг перед другом душу и, случалось, пускали в ход кулаки — и вот уже все трое на пенсии, кто поседевший, кто облысевший, однако так и остались за ними прозвища козыревских пацанов: Кишеня, Торба и Матрас, закрепившиеся и в новом многоэтажном доме, куда их переселили по их просьбе, когда сносили старую деревянную улицу.
В воскресенье утром собираются они на лавочке в огромном шумном дворе — с домино или без него, обмозговывают, где бы наскрести пару рублей на «утренник», лениво, время от времени позевывая и потирая небритые щеки, переговариваются.
— Слушай, Торба, сходи к своей старухе, скажи, Матраса забрали в больницу, а тебе нужно его проведать — пусть даст три рубля.
Это говорит Кишеня, лысый, худой, с морщинистым лицом и с сигаретой «Прима» в черных прокуренных пальцах. Он был кузнецом и раньше своих дружков вышел на пенсию — так что опыта у него больше.
— Чтоб это в самом деле было — от радости дала бы десятку, — неохотно отзывается Торба, толстый, неповоротливый, с маленькими заспанными глазами. Он то и дело кривится от боли и потирает правый бок — печень.
— Идите вы, — незлобно говорит низкорослый с седым чубом Матрас. Он словно бы кого-то высматривает, внимательно вглядывается в прохожих, особенно в женщин, пробегающих по двору. Наконец одна останавливается, говорит:
— Может, зашли бы, Иванович, что-то начали течь краны.
— Это можно, — после недолгих размышлений отвечает Матрас и уточняет: — А когда?
— Да хоть бы сейчас.
— Что ж, можно и сейчас.
Матрас поднимается и идет за женщиной, даже не оглянувшись на дружков. Те напрягаются, как бы пробуждаясь, и довольно перемигиваются: до пенсии Матрас работал сантехником — вот и попалась халтура.
Через полчаса выходит Матрас, кивает головой в сторону магазина. Покряхтывая, встают Кишеня и Торба, потихоньку следуют за ним.
Возвращаются они уже совсем в другом настроении. Матрас все забегает вперед, размахивает руками, рассказывает:
— Теперь в школе такому учат, что и самому не разобраться. Внук мой Володька прибегает вчера, спрашивает: «Дед, а что это за слово такое — эволюция?»
— И что ж ты ему ответил? — недоверчиво косится на него Торба.
— Сразу смикитил что к чему, не беспокойся, — довольным тоном говорит Матрас. — Телик смотрим, кой-какую литературу читаем. Эволюция — это что? Противоположное революции — значит, нужно так понимать: контрреволюция.
Кишеня затягивается «Примой», сплевывает и говорит:
— Дурной ты как сапог, Матрас.
— Почему как сапог? Как матрас, — уточняет Торба, и оба начинают смеяться. Матрас, однако, с еще большей запальчивостью доказывает свое, даже бьет себя кулаком по сухой груди.
— Контрреволюция! Ясно? Давай поспорим на пол-литра. Что, не хочешь? То-то.
— Сам ты контрреволюция, — свысока морщится Торба. Он был электриком и считает себя более умным, чем дружки. — Вон посмотри, молодуха из первого подъезда — она сейчас покажет тебе эволюцию.