Пока Петрович переставлял ноги через лавочку, вылезая, Володька сгреб широкой ладонью кости, не обращая внимания на тех, кто ждал очереди, и посоветовал Петровичу:
— Сто грамм прими. Как рукой снимет.
А потом вернулась от соседки жена Петровича, спокойная, неторопливая в движениях Маруся. Но через минуту она снова показалась во дворе. Она почти бежала, рот у нее был открыт, она торопливо хватала им воздух и еще издали стала звать Малевича:
— Иди сюда, Игнат. Скорей звони в больницу. Петровичу плохо.
Игра на какую-то минуту остановилась, все встревоженно посмотрели на Марусю, Малевич же сразу понял, что дело серьезное, если Маруся так забеспокоилась. Он вылез из-за стола и направился к телефонной будке, которая была на соседней улице. Маруся прошла рядом с ним несколько шагов, рассказывая, как она вернулась домой, увидела, что Петрович лежит, спросила, что с ним, а он не отвечает. Думала, заснул, но лицо такое белое, как полотно, она стала тормошить его, он открыл глаза и словно бы не узнал ее. Она разговаривает с ним, а он ничего не понимает.
Но тут Маруся спохватилась, вспомнила, что больной остался один в доме, и бросилась назад. А возле стола послышался голос Володьки: «Чей ход?» — и громкий стук костяшки.
Приехала «скорая помощь». Немолодой уже врач с зачесанными назад редкими волосами присел на стул возле кровати, приказал: «Больной, сожмите руку», но больной даже не услышал его. Тогда врач поднял рубашку на животе у Петровича, посмотрел на него — а живот был уже весь покрыт какими-то белыми пятнами — и сказал:
— Медицина, к сожалению, ничем тут помочь не может.
Петрович умер, не приходя в сознание, не стонал, не бредил, умер, будто уснул. Инсульт, кровоизлияние в мозг — определили врачи.
Причитая, плакала Маруся, вслед за ней вытирали глаза носовыми платками соседки, вот уже Петровича положили в гроб, вынесли из дома под звуки духового оркестра, поставили его в автобус, а Малевич все не мог до конца поверить в истинность происходящего. Вчера он целый день бегал, оформлял документы на похороны, заказывал гроб, цветы, венки, много раз вписывал в различные квитанции имя и фамилию Петровича, сообщал разные сведения о нем и делал все это спокойно, озабоченно, как бы выправляя ему новый паспорт или пенсию, и все же независимо от разума была в сердце Малевича какая-то подсознательная уверенность, что все это дурной сон или глупая шутка, которую хочешь не хочешь нужно воспринимать всерьез, делать вид, будто не видишь обмана; через какое-то время все уладится само собой, недоразумение выяснится и можно будет, как всегда, прийти к своему старому другу и придирчиво прислушиваться к неторопливым глуховатым словам Петровича, чтобы в подходящий момент отпустить едкое замечание, начиная один из бесчисленных споров, которые велись между ними всю жизнь.
Нет, Малевич не мог так легко поверить в смерть Петровича уже по той простой причине, что и при жизни почти никогда не соглашался с ним, если же и бывало подобное, то с десятью оговорками, потому что всегда считал рассуждения своего двоюродного брата и друга детства легковесными, ошибочными, а иной раз и вредными. Он настойчиво и последовательно боролся с ним, верил в неопровержимую логику собственных доказательств и был уверен, что рано или поздно добьется победы, несмотря на многолетнее упрямство противника. Так что и с этой стороны смерть Петровича никак не могла быть реальностью, с которой согласился бы Малевич.
В гробу Петрович лежал спокойный, умиротворенный, уголки губ были, как всегда, чуть опущены, так что казалось, будто он вот-вот скажет что-то такое, от чего все засмеются, как и привыкли при его жизни, потому что он был шутником и насмешником, и люди долго потом повторяли его слова и смеялись им. Лежал он как живой, и только большой хрящеватый нос и иссеченный морщинами лоб были неестественно белыми.
Но и в эту страшную неживую бледность Малевич тоже никак не мог поверить. Он смотрел на постаревшую, опухшую от слез Марусю, понимал, по какой причине плачут и она, и другие женщины, знал, что причина эта — смерть Петровича, но она казалась ему сценой какого-то спектакля, где артисты исполняли роли очень знакомых ему людей, хорошо, правдиво играли, но не настолько, чтоб до слез взволновать его, Малевича, чтоб заставить поверить в действительность случая.
«Неужели я так плохо относился к нему? — спрашивал у себя Малевич, глядя на худые сизые щеки покойного. — Да нет. Если признаться искренне, так я любил его, за все эти годы так сжились — дня не проходило, чтоб не встречались. Ну, не всегда мирились, но в этом же он был виноват, поскольку не хотел понимать самых очевидных вещей, самых простых истин, всегда оспаривал их. Почему же такое ощущение, будто ничего не случилось, будто я не потерял лучшего друга, самого дорогого родича, с которым столько лет делили и горе и радость… Неужели я стал таким старым, что задубела душа? Нет, ничего не понимаю…