— Мы с тобой вместе, кажется, академию кончали, разве не помнишь? На телеге, которую тащил Буланый…
Малевич с достоинством заметил, что в армии он учился на разных курсах, но Петрович все так же насмешливо уткнулся своим длинным носом в тарелку с квашеной капустой.
— А ты мне диплом покажи, — бубнил он, — а то вон у нас на электростанции как-то «инженер» появился, так не мог разобраться, где рубильник, а где электромотор.
Малевич обиделся. И не потому, что Петрович попал в самое больное место, — диплома у него в самом деле не было, потому что война помещала кончить военное училище, — обидно было, что Петрович не принимал в расчет никакие его, Малевича, заслуги, более того, не придавал значения авторитету какой-то высшей истины, более высокой, чем его, Малевича, заслуги, даже более высокой, чем его обида, — истины, которой Малевич привык верить безоговорочно и которая при любых обстоятельствах не подлежала сомнению. Правда, Петрович, словно бы соглашался с нею, однако оспаривал то, что выходило, вытекало из этой истины, и еще упирался, когда ему пытались что-то доказать умные люди.
Поэтому буквально каждая их встреча кончалась спором. Иной раз жестоким, с обидами, после которых они несколько дней не разговаривали друг с другом. Но всегда что-то притягивало, тянуло их снова, сводило опять и опять а праздничный или выходной день за бутылкой, за разговором о каких-нибудь хозяйственных делах, чтоб потом они незаметно могли обратиться к международным делам и… вконец рассориться.
Было однажды и так. Малевич попросил поставить у него в доме лампы дневного света — что-что, а все признавали Петровича специалистом в своем деле.
Потом, как всегда, сели за стол.
Выпили, начали беседу о том о сем, сейчас и не вспомнишь, о чем, и тут прибежал младший сын Малевича, студент автотехникума, Присел к столу, стад торопливо хватать еду с тарелок — проголодался, рассказывая с полным ртом, как там в техникуме они, студенты, выступили против преподавателя, который грубил и оскорблял ребят, и вот теперь это дело разбирает комиссия, преподавателя, наверно, снимут с работы.
Малевич слушал сына молча, когда же тот, перекусив, убежал, сказал недовольным тоном:
— Вот, брат, студент пошел — преподавателей с работы снимает.
— А если плохой тот преподаватель, так чего на него смотреть? По шапке — да и долой. Неважно, кто снимет…
Малевич засопел, заскрипел стулом — первый признак того, что собирается всерьез отстаивать свое мнение.
— Я не конкретно про этот случай… Вообще, как вижу, для нынешней молодежи не существует авторитетов… Преподаватель там или кто еще…
— А если не конкретно, так вообще глупо, — не слишком-то выбирая слова, сказал Петрович.
— Что ты называешь глупостью? — так и взвился Малевич. — Для меня на фронте это было силой, благодаря которой мы победили. Авторитет старшего, авторитет власти — основа дисциплины, если хочешь знать…
— Сравнил хрен с редькой — фронт, дисциплина… Кто же против дисциплины? И сына твоего возьми — разве он против дисциплины, против старших? Просто нынешние любят своей головой, своими мозгами пошевелить. А ты привык всю жизнь командовать — вот и не терпишь, если кто-то слово тебе поперек скажет…
— Я был в армии, не у тещи на блинах. А армия держится на дисциплине, на приказе — не на уговорах…
— Что ты мне объясняешь, как маленькому? Я, по-твоему, не был в армии?
— Сколько ты там был… Да и когда? А я всю свою жизнь в строю. Да к тому же фронт… От звонка до звонка… Вот побыл бы в моей шкуре…
— Мне и в своей не сладко было…
— Ну да, просидел всю войну в своем доме.
— А ты один, бедненький, и воевал. Только что-то слишком быстро тебя попросили из армии…
Петрович прищурил свой светло-синий глаз, как делал всегда, когда ему удавалось особенно больно уколоть Малевича. И этот прищур, пожалуй, больше, чем слова, выводил Малевича из равновесия.
Так случилось и на этот раз. Малевич весь кипел от злости и сказал первое, что пришло в голову, не до конца даже осознав что:
— Да… Я-то воевал… Я-то воевал… А ты… ты тут, можно сказать, работал на немцев…
Только проговорив эти слова, Малевич понял, что сморозил глупость.
Спокойный, насмешливый и неторопливый Петрович схватил Малевича за воротник рубашки и влепил оплеуху. Малевич ответил, и только крик женщин привел их в себя.
Они молча разошлись и не встречались, наверно, полгода. Но потом увиделись в городе, поздоровались, поговорили, выпили по кружке пива, и никто даже не вспомнил тот случай, разговаривали так, словно бы ничего не случилось, потому что стыдно было вспоминать тот случай, да и, честно говоря, им не хватало друг друга…