Но мир между ними, был недолгий. Ясный и твердо очерченный взгляд на вещи Малевича не мог ужиться с шаткими безответственными рассуждениями Петровича. Конечно, Малевич понимал, что и он кое-когда допускал перегибы, во, главное, как он говорил, у него была твердая, раз и навсегда принятая платформа, сбить с которой его не удастся никому.
Порой ему казалось, что это начинал понимать и Петрович, в последнее время он все реже и реже вступал в споры, больше слушал, чем говорил, и тогда Малевич с удовольствием думал, что сила его логики подействовала даже на такого задубевшего скептика, как Петрович.
Думая так, Малевич незаметно подошел к железнодорожному переезду, за которым был его дом.
Переезд был открыт, и Малевич прибавил шагу, чтоб успеть до поезда, потому что иной раз какой-нибудь тяжеловоз может задержать на переезде минут на пять.
Желание поскорей перейти шлагбаумы приглушило мысли о Петровиче, и Малевич заинтересованно огляделся вокруг.
Стоял светлый осенний день, тихий и грустный. Желтоватый свет солнца мягко проливался на землю, улица, застроенная деревянными домами, проглядывалась далеко, почти до противоположного края. Асфальтированный тротуар был усыпан желтыми липовыми листьями, которые приглушали шаги и сухо шелестели под ногами. Мимо проезжали машины, и после каждой из них лицо обдавало запахом горелого бензина, за которым снова набегала волна чистого холодноватого воздуха. Малевич задерживал дыхание, когда пахло бензином, а затем всей грудью вдыхал чистого воздуха. Он следил за своим здоровьем с того времени, когда врачи обнаружили у него первые признаки стенокардии. Тогда при встречах с Петровичем он начинал отказываться от выпивки, чем давал тому тему для бесчисленных насмешек и довольно обидных шуток. Появлялась мысль совсем бросить пить, но трудно было представить, как они сядут за стол с Петровичем, с чего начнут свой бесконечный разговор-спор. А от этого отказаться никто из них уже не смог бы…
«Ну вот, — подумал Малевич, — теперь придется. Можно и…»
Продолжить дальше свою мысль он не успел, потому что внезапно словно бы темное облако застлало редкую голубизну неба, оно как будто заслонило собой весь свет, с немыслимой тяжестью опустилось на плечи. Вот где подстерегала Малевича страшная правда всего того, что случилось, вот когда понял он безвыходность положения, в которое поставила его смерть Петровича. Того уже не будет никогда, ни-ког-да… В безвозвратном прошлом остались разговоры с Петровичем, его упрямство и нежелание понимать совсем простые вещи, навсегда исчезла возможность доказать Петровичу свою мысль, в чем-то убедить — пусть даже и не убедить, а просто поспорить, поссориться, схватить друг друга за грудки и во всем этом ощутить неразрывную зависимость одного от другого, живое продолжение дружбы, что началась с той поры, как помнит себя Малевич. И вот этого никогда уже не будет — пусть хоть мир перевернется вверх ногами — не сядут они вдвоем за стол, не забубнит что-то под нос Петрович, не прищурит хитровато свой синий глаз…
Мимо Малевича промчался грузовик, обдал облаком синего едкого дыма. Малевич ощутил, что ему не хватает воздуха. Напряженно, с болью застучало сердце, поплыли перед глазами желтые, цвета опавшей листвы, круги.
Малевич вынужден был остановиться, опереться рукой о деревянный забор. Потом ему немного полегчало, сердце отпустило, и он, переставляя ноги, как больной, стал переходить переезд.
Возле своего дома он совсем пришел в себя, только не проходила, собравшись тугим клубком в горле, острая боль сожаления.
Его ждали за столом у Маруси, жены Петровича, но дома он достал из холодильника графинчик с водкой, тарелку с холодцом и присел за кухонным столом.
Зашел младший сын Генка. Увидев в руках отца графин, он удивленно поднял брови.
— Решил помянуть Петровича, — объяснил Малевич.
— Ясно, — сказал Генка, — вы с ним, кажется, всю жизнь вместе были…
— Да, большой кусок, ничего не скажешь… И вот конец нашей дружбе.
— Интересный был мужик, — сказал Генка. — И справедливый.
Малевич выпил, понюхал корочку хлеба.
— Эх, Генка, Генка, каким он товарищем был…
Генка недоверчиво хмыкнул:
— Вы же все время с ним спорили.
Малевич сердито постучал по столу краем вилки.
— Спорили, — передразнил он сына. — Что ты понимаешь… Иной раз он… того… высказывался не совсем правильно… Я поправлял его. А знаешь ли ты, что он однажды спас меня от смерти? Про это ты знаешь?