— Я его много насобираю.
— А что дальше?
— Дяденька, а правда, что золото плавится?
— Правда.
— Вот хорошо! Я его расплавлю.
— Зачем?
Мальчик радостно посмотрел на Прокоповича:
— Расплавлю — и будет золотая вода.
Прокопович долго, от души смеялся, а Вадик никак не мог понять, чем это рассмешил дяденьку, и тоже смеялся, так как ему было приятно, что у дяденьки такое хорошее настроение.
— Ну и химик! — крутил головой Прокопович. — Ну и химик! Это ж надо придумать такое — золотая вода!
И снова начинал смеяться, и, глядя на него, заливался смехом и мальчик.
Это словно сблизило их, потому что оба теперь отлично знали, зачем нужно золото: чтоб делать из него золотую воду.
Вадику, похоже, понравилось, что дяденька, не стал объяснять ему, что он, Вадик, сначала должен вырасти и уж потом узнать все, что можно, о золоте и о многом другом. Так обычно делали взрослые, когда Вадик делился с ними своими планами, этот же дяденька только рассмеялся, хотя видно было, что он одобряет желание Вадика добыть золотую воду. Да и не только этим понравился Вадику дяденька. Вон какой он большой и сильный, а как умеет забивать гвозди — ни разу не промахнулся, хотя и говорит: раз — по гвоздю, два — по пальцу.
Прокопович в свою очередь с какой-то особой приязнью думал об этом мальчике. Такой смешной выдумщик, фантазер: вот пожалуйста — придумал какую-то золотую воду, хоть стой, хоть падай. И некапризный. Больной, а не плачет, отпустил на работу мать, остался дома один. Нет, сына все же иметь лучше, чем дочку. Его девчонке вон уже восьмой год, но она ни за что не останется одна в квартире. Что и говорить, славный парнишка этот Вадик…
И только в одном не хотел признаваться перед самим собой Прокопович: что за этими его размышлениями о Вадике неотступно стоял образ женщины с чистым белым лицом, с рыжеватыми после давней окраски волосами. Прокопович намеренно гнал от себя мысли о ней, потому что они приносили с собой какую-то смутную тревогу, этого же чувства Прокопович всегда боялся, боялся подсознательно, инстинктивно, потому что оно всегда выбивало из привычной, укатанной жизненной колеи.
И получалось, что Прокоповичу и вообще-то не стоит думать об этой женщине, потому что он слишком ценит свой семейный покой и не станет рисковать им неведомо ради чего.
И все же он не мог избавиться от какой-то тревоги, похожей на ту, что рождается в душе на вокзале, когда твой поезд опаздывает и ты не знаешь, сколько еще придется его ждать…
Он вырывал гвозди, забивал клинья между досками, снова забивал гвозди, разговаривал с Вадиком, рассказывавшим про Петьку из их садика, про обманщика Петьку, который будто бы видел какое-то кино про чертей, которое никто, кроме него, не видел, и все потому, что черти разговаривают там на непонятном языке, поэтому никому больше это кино показывать нельзя.
Прокопович сказал, что Петька все это выдумал, что такого фильма нет, и Вадик тотчас же согласился с ним, принявшись рассказывать теперь про свой садик, и так незаметно настал час обеда, когда Прокоповичу захотелось есть и он развернул свой пакет, в котором были два вареных яйца, два больших ломтя батона, намазанных маслом, ветчина и соленый огурец.
Прокопович снова нарезал перочинным ножом огурец и ветчину и пригласил «к столу» и Вадика.
На этот раз мальчик не отказался, с большим аппетитом принялся уплетать батон с маслом и ветчиной. Огурца Прокопович ему не предлагал, так как знал, что при ангине его есть нельзя.
За едой и застала их Галя, когда вернулась с работы. Как могло случиться, что Вадик ел не очень-то свежий батон, яйца, ветчину? Она ведь всегда едва ли не со слезами упрашивает сына съесть кусочек шоколадного сырка, который он больше всего любит. Нет, этот дяденька просто волшебник…
Она лукаво наклонила голову, прищурила в улыбке глаза:
— Как видно, у дяденьки есть и свой такой же сынок, потому он и научился кормить маленьких мальчиков. Так сколько лет вашему сыну?
— Да нет, у меня совсем нет…
— Что, может, вы и неженатый?
— Выходит, так…
— И почему же так опоздали?
— Не очень и опоздал… С этим никогда не поздно. Когда б ни женился — все вовремя. Сколько, по-вашему, мне лет?
— Ну, тридцать четыре — тридцать пять…
— Вот и ошиблись. Тридцать два.
— Это потому, что вы такой большой… Но все равно: давно уже пора иметь свою семью.
Сначала Прокопович просто решил пошутить, когда говорил, что не женат, но теперь вдруг и сам начинал верить в то, что сказал: будто бы он вольный казак и не женился только потому, что не попалась хорошая девушка, — вот хоть бы и ей, Гале, возьмет и предложит руку и сердце.