Прокопович наконец опомнился, весело улыбнулся и подмигнул Вадику.
И мальчик также улыбнулся в ответ — искренне, с облегчением — и спрятал свое белое личико в рыжеватых волосах матери.
Улицей Прокопович шел легко и быстро, однако, подойдя к своему дому, остановился. Не хотелось заходить в квартиру, и он присел на скамейку, закурил.
В свете электрической лампочки, висевшей над подъездом, искрились сугробы снега. Было морозно и тихо.
Прокопович знал, что в жизни его что-то изменилось, но ощущения тревоги не было.
Следовало спокойно подумать и во всем разобраться. Но сделает он это не сегодня, только не сегодня. Сегодня с ним творится что-то необычное, потом он попробует разобраться и в том, что оно означает и что несет…
4
— Где это тебя черти вчера носили? — говорила утром Прокоповичу жена. — Я даже и не услышала, когда притащился… Семейный человек, отец, а шляется, будто парень.
Надя говорила все это беззлобно, спокойно, ей вообще не очень-то хотелось говорить, потому что она еще окончательно не проснулась и, говоря, время от времени позевывала, прикрывая рукой рот, и тогда слова ее слышались глухо, невнятно, хотя Прокопович отлично понимал их, так как они не менялись из года в год. Надя думала, что муж снова засиделся где-то с дружками, а к этому она привыкла, как привыкли и многие ее подруги или знакомые замужние женщины, не считавшие подобное поведение бог весть каким мужским грехом…
Но пропустить случай без должного внимания она тоже не могла, чтоб не приохотить мужа к чему-то большему, чтоб дать ему понять, что в семье долго терпеть такое нельзя.
Надя говорила и взбивала расческой свои негустые темные волосы, потом закалывала их шпильками, которые держала в зубах. Теперь ее уже совсем трудно было понять, потому что она едва открывала губы и речь ее была похожа на какое-то глухое жужжание с невыразительными, картаво звучащими словами.
— Запомни, я долго терпеть не буду. Схожу в управление к начальнику…
Начальником она стращала всегда — как стращают маленьких детей цыганом, который берет непослушных в свою огромную торбу.
В таких случаях Прокопович, ощущая за собой вину, обычно молчал или отделывался шуточками, на том все и кончалось, поскольку Надя считала, что долг свой выполнила, Прокопович же быстро собирался, завтракал и уходил на работу.
Но сегодня упоминание начальника рассердило его.
Прокопович завязал шнурок на ботинке, разогнулся, и лицо его было залито багровым румянцем.
— Слушай, ты бы уже сходила к этому начальнику, или что. Сходила бы и не морочила мне больше голову. И вот еще что: может, тебе все же когда-нибудь это надоест? Понимаешь, противно слушать. Долбит и долбит одно и то же…
Надя даже выпустила из рук шпильку от неожиданности.
— Ага, не нравится?.. Можно думать… Ты бы весь свой век хотел так прожить — хлестать водку, и чтоб тебя за это еще по головке гладили! Но не будет этого, запомни. Не будет! А не нравится — можешь убираться отсюда. Никто не держит.
Прокопович схватил пальто и бросился к двери.
— Куда ты? Позавтракай! — крикнула вдогонку теща.
— Ничего с ним не будет, — в голосе Нади кипела злость и обида человека, которого незаслуженно оскорбили. — Не поест, так, может, меньше захочется шляться по ночам.
Утренний морозец пощипывал щеки, но думалось легко, просторно, и, быстро шагая к трамваю, Прокопович понемногу остывал после этой глупой, неуместной ссоры. Злости на жену уже почти не было, зато появилось какое-то непонятное чувство жалости к ней, может, потому, что где-то рядом жило воспоминание о Гале, о том, что было вчера, и это воспоминание становилось все крепче, пробуждая жалость к жене, тем самым отдаляя ее от сердца за ту черту, за которой человек уже становится чужим, ему можно сочувствовать, о нем можно беспокоиться и волноваться, однако все равно больше нельзя отдавать ему столько душевного тепла, чтоб согреть его, чтоб любить.
Нет, он никогда не любил жену и женился на ней только потому, что пришлись по вкусу ее веселый нрав, расторопность, хозяйская хватка, да и собой она была неплоха, как говорят — симпатичная; но даже, в самые приятные часы их жизни Прокопович не мог избавиться от удивления, что эта невысокая непоседливая женщина так крепко связана с ним, с его судьбой. Однако все, что нужно было для спокойного, сытого существования, у него было, поэтому он считал женитьбу удачной, а семью свою — самой обычной, такой же, как и у всех. Бывают, конечно, и хмурые, неприятные дни, но они так же необходимы, как и добрые, солнечные.