Они судачили про какого-то общего знакомого, который поехал отдыхать в Карпаты.
Они стояли во дворе возле беседки и хохотали, и Прокопович, подходя к ним, вспомнил, что говорили, будто бы Вакула и Древоедов — дружки, что привел его в управление не кто иной, как Древоедов. И будто высокомерное отношение Вакулы к товарищам по бригаде как раз и шло от близкого знакомства с прорабом.
Прокопович подошел к ним, поздоровался с Древоедовым, сказал Вакуле:
— Как ты перестелил?
— Нормально. — Вакула пожал плечами: чего, мол, придираешься, бригадир.
Если б на месте был кто-то другой, Прокопович приказал бы исправить недоделки, и на том бы разошлись, но этот… Он и сейчас стоит с таким видом, будто перед ним какая-то докучливая мошка…
— Если ты считаешь это нормальным, то я так не считаю, — сказал Прокопович спокойно. — Пойдем, я тебе покажу твое «нормально». Ты слышал, как там скрипят полы?
— Подожди, бригадир, ничего там нельзя было сделать… Подумаешь: скрипит одна половица…
— Не «подумаешь», а завтра с утра пойдешь и исправишь…
Прокопович хотел уже отойти от них, чтоб не сорваться, не сказать лишнего, но Вакула снова скривил рот.
— Ты знаешь, Леша, — обратился он к Древоедову, кивнув головой в сторону Прокоповича: видел, мол, чудака, — ты знаешь, чего он так взвился, наш бригадир? Завел в той квартире симпатию. И я тебе скажу — баба на все сто.
— Правда? — с ухмылкой на мелком морщинистом личике повернулся к Прокоповичу Древоедов. — Он своего не упустит, наш бригадир.
— Сижу я сегодня утром в той квартире, и не успел он зайти, как она, знаешь ли, подхватилась, бросилась к нему, сынок тоже… Слышишь? Вдовушка, как мне сказали…
Оба они снова расхохотались.
— А ну замолчи, погань, — надвинулся на Вакулу Прокопович, и тот сразу же перестал смеяться, сказал, опустив край верхней губы:
— Вдовушка — это твое дело. А я не буду надрываться из-за какой-то там стервы…
Прокопович, сжав кулаки, еще плотнее подступил к Вакуле, и тот, увидев бешеные от злости глаза бригадира, испуганно отодвинулся к беседке.
— Ну-ну, бригадир, ты потише, — пробормотал он и, как бы прося помощи, посмотрел на Древоедова.
Но Прокопович уже успел прийти в себя.
— Ну, гад, — сказал он и, круто повернувшись, пошел вперед.
И тогда Древоедова словно бы прорвало:
— Хороший у вас стиль руководства, товарищ Прокопович, ничего не скажешь. Большой кулак — вот ваши аргументы, вот все ваши методы воспитательной работы. На этот раз я вам этого не спущу, запомните…
Прокопович как будто не слышал его слов, ко всему равнодушный, вялый…
Он принес инструменты в сорок восьмую квартиру.
— У вас какие-то неприятности? Что-то случилось? — увидев его, встревожилась Галя. — Если из-за этой половицы, то пусть скрипит хоть весь век.
Она даже разволновалась, и у Прокоповича что-то зацарапало, запершило в горле. Он откашлялся и сказал почти веселым голосом:
— Да нет, все в порядке, Галя. Ничего страшного не случилось. А полы мы сейчас исправим, подлечим — и не будут больше плакать. Правда, Вадик?
— Конечно, правда, — серьезно, совсем по-взрослому ответил Вадик, и Прокопович, растроганный, подхватил:
— Сначала полы, а потом вон балконную дверь, она закрывается неплотно, поэтому Вадик и простужается, болеет. А потом замок поправим, потому что он не сразу открывается. Полный порядок наведем, Вадик, всюду наведем этот порядок, во всей жизни.
Он не смотрел на Галю, но чувствовал, что она понимает его, как и тогда, в те недавние минуты, когда они молчали, а Вадик спал и когда они в то же время смогли сказать друг другу так много. И его нынешняя взволнованная болтовня — не что иное, как продолжение тех минут, и теперь, что бы ни сказал Прокопович, ни одно его слово не будет лишним, потому что слова эти идут от души, рождены искренностью, преданностью, великой заботой об этих двух людях, которые молча признали его старшинство и сразу же ему поверили.
6
В субботу утром Прокопович проснулся, когда дома никого уже не было. Жена ушла на работу, дочка в школу, теща, как видно, в магазин.
Прокопович медленно обвел глазами потолок, стены, пол. Все было настолько знакомым и привычным, что не на чем остановить взгляд. Люстра с пятью плафонами-лепестками, на стене увеличенная фотокарточка: он и Надя в первый год после женитьбы. Он — при галстуке, с прилизанным чубом, с широким, каким-то неживым, подрисованным лицом. Надя больше похожа на себя: на голове коса, как узнал потом Прокопович, купленная в парикмахерской, черное платье с белым кружевным воротником, серьезное лицо, хотя серьезной ее тогда никак нельзя было назвать. Теперь как раз наоборот — почти не увидишь ее веселой. Подумать, как изменилась… С чего бы это?