Ну, правда, забот хватает. Работа, ребенок, да и он сам, Прокопович, был не бог весть какая цаца. Но разве ж одна она так живет? Никого не обходят эти заботы… Но вон как цветет другая женщина ее же, Надиного, возраста. Ей же еще и тридцати нет… А вот отгородилась почему-то от всего мира дочкой, работой, квартирой, заботами о нем, Прокоповиче. Когда в кино с ней ходили — трудно даже вспомнить… Прокопович пытался было говорить с ней, сердился, старался что-то доказать, но она слушала, молчала, и только, все в их жизни оставалось по-прежнему.
Если честно признаться, так она вообще не очень любит слушать мужа. Промолчит ради приличия, если он что-то скажет, но все равно сделает по-своему.
И вдруг к Прокоповлчу пришла мысль, от внезапности которой он сел на кровати.
Он совсем не нужен Наде. Она заботится о нем, возится с ним только потому, что это стало ее привычкой. Потому что так делают все. И что самое странное — сама она никогда этого не поймет. Если же кто-то и попытался бы открыть ей глаза, она бы только рассмеялась, потому что сама считает, что любит мужа, как и надлежит нормальной женщине, жалеет его, думает о нем. И разве этого мало?
Однако без него ей жилось бы намного легче, она избавилась бы от какой-то тяжести, и, может, тогда вернулась бы к ней и ее прежняя жизнерадостность.
Брак давно превратился для нее в какую-то нудную обязанность, и она, не понимая этого, сердилась, нервничала, вечно была в плохом настроении, и вот теперь Прокопович, поняв это, сделает более счастливыми и ее и себя. Да, и себя, потому что он больше не может жить без Гали.
Сейчас он встанет и сразу же пойдет к ней. И расскажет обо всем: про дочку, которая очень легко обойдется без него, про Надю — и Галя поймет его, не сможет не понять.
А потом он все объяснит Наде. Тут не обойтись без слез, без криков, потому что Надя воспримет все это как трагедию, хотя никакой трагедии тут нет. Одним словом, нужно что-то делать, чтоб раз и навсегда изменить к лучшему свою жизнь.
Он быстро собрался, выпил холодной заварки из чайника — есть не хотелось — и пошел к трамвайной остановке.
Утренний туман рассеялся, и в блекло-синем зимнем небе сияло белое солнце. Белыми были крыши домов, улицы, деревья. Искристая, ослепительная белизна резала глаза, заставляла щуриться…
Какой-то темный комок подкатился к нему, прижался к ногам. Раскрасневшийся Вадик поднял к Прокоповичу лицо. Он смеялся, радовался тому, что так внезапно налетел на дяденьку, может, даже напугал его.
— Вадик? — удивился Прокопович. — Кто тебя выпустил во двор? Ты ж еще больной.
— А вот и не больной, — запрыгал на одной ноге Вадик. — Мама сказала, что уже не больной.
— А где сейчас мама?
— Она дома, обед варит. А я вот на саночках катаюсь. Мне их папка купил…
— Папка, говоришь? — какая-то ревность шевельнулась в сердце Прокоповича, и он, непонятно зачем, спросил: — Ну, а скоро ли приедет твой папка?
Вадик не ответил, несколько раз постучал пяткой валенка по снегу, выбил там ямку, потом серьезно посмотрел на Прокоповича.
— Хотите, я что-то вам скажу?
— Конечно, хочу, Вадик.
— Это мне Петька сказал, помните, тот, что видел кино про чертей, хотя все он врал…
— И что же сказал этот Петька?
— Что мой папа никогда не приедет, что он умер…
Прокопович даже растерялся. Он не знал, что сказать Вадику. Может, оно и хорошо, что мальчик сам заговорил об этом, но как же… как же Галя?
— А… ты говорил об этом маме? — спросил наконец Прокопович.
— Не-а, — покрутил головой Вадик.
— Почему?
— А Петька мне только сегодня сказал… Но так я ему и поверю.
Вадик ждал, что скажет Прокопович, смотрел на него с детской доверчивостью и, как показалось Прокоповичу, с надеждой на то, что вот сейчас этот дяденька, который очень нравится Вадику, посмеется над словами обманщика Петьки, посоветует не верить ему.
— Конечно, Вадик, конечно, — ставшим внезапно хриплым голосом пробормотал Прокопович и погладил мальчика по холодной щеке.
От волнения у него как-то ослабли, начали мелко дрожать руки, стало трудно дышать, словно сжало обручем грудь. Прокопович чувствовал, что сердце постепенно захлестывается волной обиды и сожаления. Обиды из-за того, что этот вот мальчишка, которого он, Прокопович, хотел назвать своим сыном, ждет и долго еще будет ждать мертвого отца.