Марийку взяли работать в контору, а меня с Толиком в ремонтную мастерскую. Толика, конечно, по специальности, меня же назначили помощником нормировщика. Я подозреваю, что в том колхозе вообще не нужно было никакой рабочей силы со стороны, — село было большим, дворов на тысячу, в каждом доме немалые семьи, наша Пелагея — исключение, ну, может, еще несколько домов; взять же приезжих вынудило колхоз обязательное для всех хозяйств распоряжение. Возможно, впрочем, начальство все же надеялось найти что-то позарез нужное — но не знаю, не знаю. Одно могу сказать, что наш приезд никаким образом не повлиял на ход дел в колхозе. Никто нам не обрадовался, нормировщик же, дядька лет за пятьдесят, имевший образование неполных пять классов, даже отнесся ко мне с неприязнью, опасаясь, как видно, что молодой, окончивший школу парень выживет его с насиженного места. Он ничего мне не показывал и не объяснял, давал, чтоб отцепиться, переписывать ненужные наряды, а потом забирал их у меня и сжигал в печи. Я и сам не слишком рвался к таким занятиям, а больше отирался возле Толика и трактористов, готовивших к весне машины. Как видел я, Толик тоже не очень-то горел делом: походит с ключом или отверткой по мастерской, открутит или закрутит несколько гаек и выглядывает, к кому бы приткнуться, чтоб покурить, потрепаться, послушать и самому рассказать анекдот-другой. Он был веселым, компанейским парнем, очень скоро подружился со многими местными и встречался с ними по воскресеньям возле закусочной или вечером в клубе, шумно радуясь и еще издали во все горло дружески приветствуя. По праву друга делил с ним новые знакомства и я.
То была странная пора в моей жизни. Словно какой-то волшебник внезапно перенес меня в незнакомый край и приказал воспринимать все происходящее как бы во сне, сладком и убаюкивающем. Я писал домой длинные взволнованные письма, рассказывая в них про гору, у самого подножия которой располагалась Бобровка, огромную гору, что заслоняла небо на востоке и задерживала наступление рассвета; за этой горой высились снеговые шапки других таких же высоких гор — тут начинался один из отрогов Алтая. Писал я и про снег, такой глубокий, что в нем но крыши утопали дома, и про морозы, которые в марте достигали сорока; писал, само собой, про тетку Пелагею, про ее заботы о нас, про близкую уже весну, когда я вместе с трактористами выеду в поле. И только ни писать, ни рассказывать кому-либо о Марийке я не мог, может, потому, что она все больше и все сильнее входила во все мои мысли и ощущения. Мы по-прежнему держались дружной тройкой — я, Толик и она, ходили на танцы и в кино, если же Толик с кем-то задерживался — случалось, что с местными девушками, — мы с ней неторопливо возвращались домой по тихим темным улицам, и снег скрипел чуть ли не на всю деревню, а на воротниках от нашего дыхания оседал седой иней. Я не осмеливался даже взять ее под руку. Она рассказывала мне о своей жизни — сначала в деревне под Воложином, а после смерти матери — у тетки в Минске, где она училась, а потом работала бухгалтером. Тетка сердилась на нее по любому пустяку, Марийке все до смерти надоело, и она решила отправиться в широкий свет — чем дальше, тем лучше. Я жалел ее и переполнялся еще большей нежностью, мне хотелось, чтоб отныне она не знала никаких печалей. Старался дать ей понять — намеками, конечно, — что рядом с нею преданный, верный друг, который себя не пожалеет, а защитит ее от любой беды. Главное, я и сам свято верил в то, что говорил. Пусть бы кто попробовал обидеть ее — ого!— как бросился бы я в драку… Она ласково улыбалась и говорила, что я славный парень и что ей со мной хорошо и спокойно, как ни с кем другим. Эти ее слова казались мне скрытым признанием в любви. Конечно, настанет когда-то время, когда мы поговорим с ней открыто, время это мы сумеем разгадать тотчас же, до поры же пусть будет так, как есть, — доверчивая и ласковая дружба только сближает нас.
Перед Восьмым марта меня с Гошкой Локтевым, шофером примерно моих лет — этой весной ему нужно было идти в армию, — послали на станцию за минеральными удобрениями. Дорога была длинная и трудная, на станции пришлось заночевать, мы не раз садились с машиной в глубокий снег и буксовали, в общем, намерзлись, выбились из сил, зато как же радостно было увидеть счастливую Марийку, когда я негнущимися, озябшими руками достал из-под тулупа перевязанный шелковой ленточкой набор дорогих духов. Она поцеловала меня в холодную щеку, и Толик, смеясь, сказал, что я обставил его в джентльменстве, но он завтра же исправится, и пусть Марийка целует и его.