В тот вечер, прихлебывая чай из блюдечка и рассказывая, как мы с Гошкой все же одолели эту проклятую дорогу, я был счастлив как никогда, ощущал себя мужчиной, сильным и умелым, и находил подтверждение этому в глазах Марийки. Она их опускала в землю, краснела под моим взглядом, стыдилась — да, она в самом деле была моей девушкой. И Толик тоже говорил со мной более уважительно, смеялся во весь голос моим шуткам, широко разевая губастый рот и морща покрытый веснушками нос, немного плоский, раздвоенный на самом конце.
Заснул я как убитый, когда же проснулся среди ночи — не мог избавиться от ощущения тяжкого сна, в котором будто бы мы с Гошкой попали с машиной в огромный ров, занесенный доверху снегом. Гошка все нажимает на газ, вместо того чтоб сдать назад, и мы с машиной все глубже погружаемся в снег. Вот он, этот холодный, липкий снег, уже вровень с кабинкой, вот им уже забиты стекла, и я вырываю у Гошки руль, стараюсь нажать ногой на тормоз, а Гошка не дает, причем нога моя соскальзывает с педали, и снега над капотом черт знает какая прорва, я начинаю задыхаться — и просыпаюсь. Оказывается, спал я, уткнувшись носом в подушку.
Лежу минуту в темноте, в невероятной тишине, в немыслимой, глухой и черной тишине, и снова собираюсь уснуть, как вдруг до меня доходит, что со мной на кровати нет Толика. Обычно он укладывался с краю, говорил, что имеет привычку выбегать до ветра, и я подумал, что он скоро вернется, и уже начал было засыпать, как вдруг меня словно молнией оглушило звуком, который протяжно и страшно нарушил черную мертвую тишину. Из-за занавески, за которой спала Марийка, послышался шепот. Слов разобрать было нельзя — старались шептаться как можно более тихо, но я все равно понял — там, рядом с Марийкой, Толик. И я испугался: что ему там надо? Может, заблудился, может, что-то хочет спросить? Отозваться мне, позвать его? Но потом донесся шепот Марийки, и слышался он долго-долго, и постепенно я начал догадываться, весь холодея душой, что разговор между ними ведется долгий, он то затихает, то возобновляется, а потом начинает скрипеть кровать.
Я был совсем неопытным мальчишкой, меня пугал даже невинный поцелуй, а тут внезапно стал свидетелем тайны, которая открывается в свое время перед мужчиной и женщиной. Все это обрушилось на меня как чудовищное надругательство, как немыслимо тяжкое оскорбление — те двое, вчерашние мои друзья, почему-то взяли и втоптали меня в грязь. «За что?» — в отчаянии спрашивал я кого-то. И не выдержал — заплакал. Однако старался плакать тихо, чтоб не услышали те двое, — не знаю почему, но я боялся, чтоб они не догадались, что я не сплю.
Они затихли, лежали молча, может, и заснули, я же никак не мог придумать, что мне теперь делать. Совсем уехать отсюда? Но денег мне хватило бы дня на два, на три, не говоря уже о дороге. Разве одолжить у Гошки Локтева — за время поездки мы с ним подружились. А как рассчитаться с колхозом — я ведь брал подъемные, да и документы в конторе… Начнут расспрашивать — почему, зачем? Только кому расскажешь, кто тебя поймет?..
Но Марийка, Марийка!.. Такой искренней, такой ласковой прикидывалась все это время. И вот что вышло — распутство и разврат, и ничего больше. Ну, подожди же… Что — подожди? Кому, за что ты угрожаешь? «Ненавижу, ненавижу их обоих!..»
Толик — лучший друг… Разве он не видел, как я влюблен? Но ему лишь бы удовольствие, наслаждение — неважно, какой ценой. Я и раньше замечал в нем криводушие. Деньги у него водились, хотя мы все трое договорились складывать их и отдавать Марийке. И шуточки его часто были мне не по вкусу, бывало, выдаст хохму — хоть сквозь землю провались от стыда. Ему же хоть бы что: ржет как жеребец и морщит от удовольствия свой веснушчатый нос.
Где-то под утро снова скрипнула кровать, это встал Толик. Тихонько, чтоб не отозвалась ни одна половица, начал красться на свое место. Я забормотал что-то, словно бы сквозь сон, и откатился до самой стены, чтоб даже не дотрагиваться до этого поганца.
Утром я не встал, пока они не ушли на работу, сказал, что устал и хочу еще поспать. Но я слышал, как легко бегала Марийка, как в передней комнате, где спала на печи тетка, Пелагея, что-то бубнил Толик и как весело смеялась в ответ Марийка. Подумать только — смеется! Смеется после такой ночи!..