А солнце тем временем начало все раньше выкатываться из-за горы и, уже теплое и яркое, накалять кривые и длиннющие улицы Бобровки. К вечеру с крыш свисали ледяшки едва не до земли, солнечные лучи повытачивали в сугробах узкие и частые норы, на грязном от мазута дворе мастерской сначала заплескалась вода, а потом она вытекла за ворота, на улицы — и вот уже наперегонки пустились ручьи к небольшой речушке Бобровке, спрятанной пока еще под глубоким снегом, вскоре она вся набухла и с бешеным шумом понеслась вдоль села. Снега было много, но таял он быстро, в особенности на пригорках, валенки мы сменили на кирзовые сапоги, которые только и могли выдержать сначала паводок на улицах, а потом и вязкую, тяжелую грязь.
Дед Евсей уходил теперь на день, а то и на несколько в горы. Он занимался пчелами, пасека же находилась неблизко, туда он и зачастил с приходом тепла. Горы очень влекли и меня. Житель равнин, я даже представления не имел, что это такое. Глядя на Бобровскую гору я, бывало, загорался нетерпением взобраться на ее вершину и с высоты окинуть взором окрестности — какой же это край, куда забросила меня судьба? Бобровчане над этим желанием только посмеивались: даже летом мало кто из них всходил на вершину, говорили, там густой кустарник, лесные заросли, крутые склоны, зимой же и архару, горному козлу, и то не пробиться сквозь снежные завалы. Просил я и деда, чтобы взял с собой, он пообещал, однако через какое-то время.
И вот это время настало. В субботу после обеда, сказал дед мне и Гошке, мы должны прийти к нему на пасеку. Гошка тоже обрадовался, хоть и пасека и горы давно уже были ему не в новинку.
Мы выходим в ватниках, в сапогах и ушанках, несмотря на то что солнце припекает и голова быстро становится мокрой. Дорога медленно забирает в гору, кружится, то обрывается в ложбину, то едва не дыбится, и мы, покрякивая, одолеваем ее. В ложбинах — вода, снег; на пригорках, на солнцепеке жухнет рыжая трава, а из-под нее уже пробиваются, прорезают землю узенькими шильцами острые зеленые ростки. Из ложбин потягивает холодком, солнце же нагревает плечи, нежно обвевает светлым, радостным теплом, и на высоких местах, откуда бобровские дома видятся все меньшими, а сама деревня кажется расположенной плотнее, мы ощущаем себя немного ближе к небу, молочно-синему, в полосах — здесь свободнее дышится и хочется побежать вниз по длинному склону, раскинув широко руки, чтоб, возможно, разогнавшись, попробовать взлететь, как птица. Никогда не оставляют нас несбыточные детские желания…
На Беларуси говорят: «Близко видать, да далеко шагать», — это сказано про горы. Потому что сколько я ни спрашивал у Гошки, скоро ли придем, он твердил одно: успеем вовремя, и нахально, таинственно улыбался. В дороге мы уже часа два, из-за долгой гряды холмов давно не видно деревни, а я гляжу — вершина, буро-белый конус, не приближается, не отдаляется.
Две колеи, которые ведут нас вверх, проложенные на снегу санями, а на песчанике — повозками, вильнули вправо, Гошка отыскал в кустарнике тропинку, и мы стали подниматься по камням, как по ступеням лестницы. Тропинка свернула за скалистый выступ, затем спустилась вниз до говорливого пенистого ручейка, мы перешли его по кладке и снова стали подниматься меж зарослями густого черного кустарника — его жесткие ветви сплелись в сплошную стену — и оказались перед двумя старыми деревянными строениями, одно из которых напоминало скорее амбар. Из другого, крохотные закопченные окна которого показывали, что это человеческое жилье, вышел дед Евсей, посмотрел на солнце и упрекнул нас за опоздание. Но какое там опоздание, если он не назначил точного времени? Однако ни я, ни Гошка не стали возражать.
Мы посидели немного, давая отдых ногам, потом дед Евсей поднял нас и повел в амбар, который до потолка был заставлен ульями, и нам с Гошкой следовало вынести их все до одного и расставить на пасеке, меж кустов на склоне. Дед спросил, имел ли я когда-нибудь дело с пчелами. «Разве что пробовал и мед, и жало», — пошутил я, и дед принялся меня поучать. Сперва заставил приложить ухо к ближайшему улью, и я услышал там гул и шевеление множества живых существ. Дед с довольным видом объяснил, что это просыпается семья, которая, выдержав нелегкую зиму, скоро отправится на работу. «Конечно, не без потерь, — он показал на горки мертвых пчел у каждого летка, — однако вот видишь, какие они умные: гудят в ульях, успели вычистить свои домики, повыбрасывать мертвых». Он много еще рассказывал о пчелах, кое-что я, конечно, забыл, однако хорошо помню, что в какое-то время мы перестали слушать деда вовсе, потому что едва не падали от усталости. Последний улей приходилось выносить уже в сумерках, я только мимоходом заметил, с какой чудесной тоскливо-величавой красотой умирал на закате день, как долго розовело за Бобровкой небо и как в одно мгновение стал холодным от легкого морозца воздух.