Как, оказывается, все просто! И как, оказывается, все сложно, когда решишься сделать что-то конкретное в этом плане на своем рабочем месте… Он, Метельский, и так работает здесь, чувствуя себя каким-то подпольщиком, диверсантом, которому иной раз стыдно посмотреть в глаза Дмитровичу, даже не подозревающему, что за крамольные мысли вынашивает в голове главный инженер… Хотя, может, Дмитрович и понял бы его, понял и поддержал…
Нет, не поймет, не поддержит — не захочет. Метельский не раз об этом думал, не раз в душе у него возникала надежда на, то, что Дмитрович сможет стать его союзником, но, взвесив все доводы в пользу благоприятного исхода, а наряду с ними и все контрдоводы, Метельский вновь и вновь убеждался в том, что начальник управления слишком уж дорожит своим теплым и не таким уж хлопотным местом, чтоб искать чего-то другого.
Ага, Будник кончила говорить, он, стыдно признаться, прослушал, хотя, главное, кажется, уловил.
— Мне нравится ясность, с какой вы подходите к задаче, — сказал он и заметил, как удивленно дернулась бровь у Кунько: это правда, Метельский был не очень щедр на комплименты. Однако эта похвала просто была чем-то вроде покаяния перед Антониной за невнимательность и за это вот, только что выраженное криводушие: он ведь ничего не слышал из того, что она говорила.
Главный инженер откинулся на спинку кресла, крепко ухватился обеими руками за край стола — словно хотел сдвинуть стол с места.
— Вот что вы должны сделать в первую очередь, — сказал он, словно продиктовал, властно и твердо. — Завтра-послезавтра встретиться с заказчиком. Выяснить, чего они от нас хотят. Довести до их сведения, что они не имеют никакого права предъявлять нам претензии, и… И установить твердые сроки сдачи заказа. Мы не можем возиться с ним бесконечно. Иначе вылетим в трубу.
— У нас есть еще одна поправка, — сказал Кунько, переждав, пока кончит говорить главный инженер. — Самые приблизительные подсчеты показывают, что установленная в договоре цена за задачу вдвое меньше истинной. Это промашка Белячкова, и ее тоже нужно исправить.
Кунько надеялся увидеть радость на лице Метельского, как бывало в тех случаях, когда ему докладывали о дополнительных прибылях по группе электроников, однако тот только заметил:
— Разумеется, разумеется… У вас все?
Да, у них было все, и Кунько с Антониной вышли из кабинета главного инженера. И не успели за ними закрыться двери, как к нему вошел начальник управления Вадим Николаевич Дмитрович. От его крупной, осанистой фигуры в комнате сразу стало тесно.
— Ага, ты здесь, — мягко и низко зарокотал его голос, — хорошо, что никуда не уехал… Мне только что звонили из Москвы. По линии министерства нам, как видно, подкинут новый заказ. И очень крупный заказ. На прокладку линий коммуникаций… Так что все силы, по-видимому, придется бросить туда… Одним словом, нужно посоветоваться…
Острое чувство тревоги охватило вдруг Метельского. Сердце, казалось, сжалось, а затем сильно застучало. Он понял, он ощутил: это был сигнал к бою…
V
Даня Куц в двенадцатилетнем возрасте неудачно спрыгнул с трамвая. Левая нога угодила в камень, соскользнула с него и попала под колесо. С того времени Куц ходит на протезе. При ходьбе подтягивает левую ногу, хромает, опирается на палку и, глядя на легких, ловких здоровых людей, никак не может избавиться от ощущения своего беспримерного несчастья, своего физического недостатка. Ощущение, что судьба так жестоко обделила его, возникло сразу же после того, как он очнулся в больнице и понял, что случилось нечто непоправимо-страшное, после чего он уже никогда-никогда на сможет играть в футбол, не станет лучшим нападающим в сборной страны, о чем начал мечтать, как только впервые увидел футбольный мяч. Как было бы на самом деле, никто, конечно, сказать не мог, но факт остается фактом: Данька Куц мог обвести трех-четырех мальчишек из своего двора и с ходу забить «мертвый» гол в самую девятку…