Ощущение своей неудачливости он подогревал в душе с каким-то обостренным наслаждением, и особенно это удавалось, когда он смотрел из окна четвертого этажа на игру своих одногодков, прежних дружков по команде. Затем наступила иная пора. Те же одногодки — вчерашние мальчишки — легко кружились в танце на школьных вечерах, а потом шли провожать знакомых девушек, среди которых была и Нэля Астахова, причина немыслимых сердечных мук Даньки. От болезненного нежелания, а порой и невозможности принимать участие в забавах одногодков характер у Куца стал замкнутый, мрачный, чрезмерно самолюбивый. Мать, солдатская вдова, старалась во всем угодить сыну, отдавая ему всю свою нерастраченную нежность. Эта нежность усиливалась сожалением, жалостью к неудачной судьбе сына. Даниил — имя это было дано парню в честь деда, отца матери Данилы, с небольшой поправкой на интеллектуальные запросы родителей, которые в то время, до войны, работали учителями в одной из минских школ, — получил аттестат с золотой медалью и поступил учиться на математический факультет университета, записавшись на предпоследнем курсе в только что образованную группу прикладной математики. До этого он много читал о деятельности Норберта Винера, открывшего эпоху вычислительной техники, увлекался неоглядными перспективами ее развития и целиком отдался этой новой науке. Сперва он работал математиком-программистом в вычислительном центре статистического управления, работу свою выполнял безукоризненно, написал несколько принципиально новых программ, которые намного ускорили подготовку отчетов. Но однажды, набравшись смелости, пошел к начальнику центра с просьбой улучшить жилищные условия. Тот весьма неуверенно пообещал, сказав при этом, что в коллективе есть еще сотрудники, живущие в несравненно худших условиях, чем он. И Куц подал заявление об увольнении.
Тут необходимо объяснить, почему Даниил Куц обратился со своей просьбой к начальнику, почему его внезапно перестала удовлетворять однокомнатная, старой планировки квартира с высокими потолками и всеми удобствами, в которой он прожил с матерью всю жизнь. Дело в том, что мать, озабоченная замкнутостью и одиночеством сына, мать, которая уже несколько лет была на пенсии и в долгие свободные часы, когда Данечка находился на работе, все больше стала тосковать по живому существу, с которым можно было бы нянчиться и играть, которого можно было бы баловать и нежить, стала мечтать — что, в общем-то, нетрудно понять — о будущей семье сына и младенцах-внуках. Сын же об этом и думать не хотел, и мать, посоветовавшись с соседками, начала приглашать на стакан чая с малиновым вареньем краснощекую хохотушку Реню из соседнего подъезда, причем старалась приурочивать эти чаепития к тому времени, когда был дома Даня. Реня, девушка не первой молодости, не очень-то красивая, однако проворная, рассудительная и жизнерадостная, работавшая воспитательницей в детском саду по соседству с домом, сразу же поняла, куда могут завести эта частые приглашения на чай, и сделала со своей стороны все, чтоб надежды Даниной матери не пошли прахом. Каким-то образом ей удалось сломать неприступную замкнутость тридцатипятилетнего холостяка и навести его на мысль купить два билета на вечерний сеанс в кино…
Когда, к великой радости Даниной матери, они поженились и Реню с какого-то времени стало тянуть то на соленое, то на кислое, Даниил Куц после настойчивых уговоров матери и жены решил все же сходить к начальнику центра — ради того, чтоб его дитя увидело свет в новой квартире… Нужно сказать, что женитьба никак не изменила внешне характер Куца, он по-прежнему приходил на работу и уходил с работы, иной раз не обменявшись с сотрудниками даже двумя-тремя словами. Однако с Реней мог и пошутить, и поделиться каким-то мнением или замечанием, и это можно было считать предвестником перемен к лучшему. Во всяком случае, так говорила невестке мать, занятая теперь в основном поисками разных распашонок и пеленок для ребенка, с которым ей так не терпелось наконец-то встретиться.
В положенное время появился сердитый и крикливый мальчонка, по единодушному мнению всех знакомых, как две капли воды похожий на отца. То было время, когда Куц мог бы считать себя счастливым, но ставшее привычным для него уныние и замкнутость, сосредоточенность на своем особом положении на этом свете вновь и вновь отбрасывали его к прежним ощущениям своей неполноценности, какие даже в самые светлые минуты заставляли его думать, будто он не способен сделать другого человека до конца счастливым, хоть ту же Реню, которой, по-видимому, не так уж приятно иметь мужа-калеку. Самолюбие, разумеется, не позволяло ему высказывать эти мысли вслух ни матери, ни Рене, и те иной раз голову ломали, думая, какие такие печали гнетут человека, и не находили более или менее приемлемого объяснения.