— Так, выходит, я делаю мало, по-вашему? — От волнения Куц стал крутить на одном месте палку, словно хотел просверлить пол.
— Хватит, — строго проговорил Кунько. — Начнем еще тут сцены друг другу устраивать! Ты — отличный специалист, это каждому известно, но работаешь все равно как будто в частной конторе: единоличником. Совсем не связан с коллективом, не живешь общими интересами. Никто к тебе даже подойти не может — на всех рычишь. Поэтому должен помочь парню. Давай ему работу, контролируй, разъясняй что к чему. Он же на тебя работать будет, чудак человек…
Слова Кунько были умными, доказательными и почти убедили Куца — все справедливо, молодежи и в самом деле нужно помогать. Но не этому же битнику. Куц и он — это небо и земля, инопланетяне, они говорят на совершенно разных языках…
Понимая, что против неуклонной логики Кунько ничего не поделать, Куц все же хотел добиться одного, только одного — чтобы с кем, с кем, а с этим битником работать его не заставляли. С любым другим — пожалуйста, только не с ним. Он и сказал это Кунько.
Тот довольно долго смотрел на Куца, раздумывал. Первой не выдержала Антонина.
— Даниил Павлович, — снова как бы упрашивая его, она прижала к груди руки, — я понимаю вас. Он слегка разболтанный, у меня тоже не вызывает симпатии, но ведь нужно же с ним работать! Да вы только давайте ему задания и проверяйте выполнение, а уж держать его в руках будем все вместе.
— Удержите такого, — отворачивая в сторону от Антонины голову, усмехнулся Куц. И вдруг взвился: — Да что вы носитесь с ним, как с писаной торбой? Кто он такой? Балбес недоученный, философ-свинопас, битник, а я должен тут с ним возиться… Сказал нет — и все…
— Правильно, — уступчиво и ровно прозвучал голос Кунько. — Может, ты говоришь правду на все сто процентов. Но о том, чтоб ты взял шефство над этим парнем, просил главный инженер. Припомнив, между прочим, что ты когда-то взял обязательство чем можешь помогать руководителю группы программистов.
Этот аргумент все ставил с головы на ноги. Если за парня просит лично главный инженер, значит, он заинтересован в его судьбе, в судьбе этого балбеса. Значит, нужно хорошенько подумать, прежде чем наотрез отказываться… У главного инженера большой авторитет. От него во многом зависит, дадут ли через полгода Куцу квартиру… Через полгода или, как говорили тогда, максимум через год. Дадут — и кто помешает ему тогда уволиться? Стоило бы потерпеть ради будущей квартиры…
— Обязательства, обязательства, — пробормотал он, поднимаясь и тяжело опираясь на палку.
VI
Когда Сергей Тимченко дурачился, или, как говорилось в его компании, начинал выступать, он с трагическим пафосом говорил о себе: несчастное дитя городских улиц. Хотя быть по-настоящему несчастливым ему, собственно, не приходилось — одно время, правда, страшно хотелось иметь мотоцикл «Ява», однако мать наотрез отказалась покупать его. Во-первых, сказала она, это крайне небезопасно при нынешнем уличном движении и при недисциплинированности Сергея; во-вторых, как добавляла она при каждом удобном случае, на такие дорогие вещи сын должен зарабатывать сам.
Однако в последнее время Сергей все чаще и чаще стал думать о себе с тревогой, с ощущением того, словно он делает что-то в жизни не так, что розовые мечты юности об его исключительности, доселе надежно охранявшие его особу от невыгодных для него сравнений, с годами понемногу рассеивались, таяли, и те самые годы юности, пестрые, шумные и беззаботные, стали порой казаться самым обычным путем неудачника, который только то и делает, что пытается убедить и себя и других в своей талантливости, самобытности, пока что не выявленной, не раскрытой из-за того, что не было соответствующих обстоятельств. Между тем обстоятельства менялись, год пролетал за годом — и вот что интересно: наступающий год кончался быстрей, чем предыдущий, время словно бы приобрело постоянное ускорение, однако подходящих обстоятельств все не было, поэтому все меньше оставалось надежд, что они вообще когда-нибудь представятся.
Как ни хорохорился Сергей, с юмором рассказывая знакомым об очередном увольнении с работы, все же где-то далеко в глубине души оставалось ощущение неудачливости, неприспособленности, неумения серьезно и настойчиво браться за дело, с которым справлялись многие его одногодки, причем, нередко случалось, были они из числа тех, кого он считал ограниченными, дубинами, а вот он, умник-разумник и интеллектуал, сравняться с ними не мог.
То же самое повторялось и теперь. И скажи ж ты: наконец-то получил хорошую профессию, овладел ею, кое в чем разобрался на курсах при заводе вычислительных машин — математика ему и в школе давалась легко — плюс еще знания, которых нахватался в институтах, и вот поди ж ты…