Особенно близкими подругами Антонина и Курдымова не были — видимо, из-за несходства характеров. Антонине иной раз становилось не по себе от грубоватой прямолинейности Курдымовой, которая не стеснялась осадить крепким словцом какого-нибудь нахала, что лез без очереди в магазине, или примерно таким же словом охарактеризовать любого из сотрудников, который, по ее мнению, переступает границы дозволенного. О том, что она сама способна порой на такое, Курдымова, похоже, и мыслей не имела.
Антонину она стала опекать с первого же дня работы на новом месте. Выбрала для нее лучшее место у окна, прогнав оттуда Шлыка в его нынешний, дальний угол, следила, чтоб никто не сказал ей какое-нибудь обидное слово, тут же вмешивалась, резко осаживая виновника. В связи с этим довольно часто попадало Панковой, которая не прощала Антонине ее критических выступлений…
Опека Курдымовой подчас угнетала Антонину, она не раз пробовала удержать свою заботливую сотрудницу, доказать, что, если понадобится, и сама сможет за себя постоять, но это мало что давало. «Молчи, — говорила Курдымова. — Ты моложе меня и плохо знаешь жизнь».
И только после выходки Тимченко, когда Курдымова своей неожиданной миролюбивостью и рассудительностью оборвала начатую Панковой ссору, которая могла охватить всю группу, Антонина впервые с благодарностью подумала о заступничестве Курдымовой. Сама она тогда попросту растерялась, не знала, что делать. Только лихорадочно пыталась подыскать какие-то важные и строгие слова, чтоб оборвать ими Панкову. Может, если б она была на прежнем месте, рядовым программистом, каким еще несколько дней назад работала, слова нашлись бы сами собой, но ей казалось, что в то мгновение испытывался ее авторитет руководителя, и потому растерялась.
Через три дня группа осталась после работы. Тут уж Антонина держалась уверенно. Коротко и убедительно рассказала о том, какое положение сложилось в группе, охарактеризовала трудности, возникшие в связи с задачей «Строймонтажиндустрии», назвала поведение Шлыка, который позволил Белячкову завалить дело, недобросовестным и эгоистичным; Тимченко заявила, что его хулиганский выпад можно очень легко подвести под определенное административное решение, однако она пока подождет, послушает, как отнесутся к нему остальные члены коллектива. Не удержавшись, заметила в заключение, что Даниил Павлович Куц, несомненно, самый опытный и способный среди них специалист, мог бы стать для всех них добрым советчиком, самым нужным в группе человеком, если б изменил свое, в общем-то недружелюбное, отношение к сослуживцам. Куц ничего на это не ответил.
Только он один и просидел все время, пока длилось собрание, не проронив ни слова. Остальных же приходилось останавливать, поскольку у каждого, видите ли, возникали какие-то мысли и соображения относительно работы группы. О Сергее и его кукише как-то само собой забылось, и только в конце, когда Антонина спросила, какое решение принять относительно Тимченко, Ханцевич предложила предупредить его. С этим все согласились.
Профгрупоргом снова выбрали Курдымову. Та пригрозила: «Подождите, черти, загоняю вас по культпоходам, в шею буду гнать на собрания!..» Однако в ответ только посмеялись.
Когда расходились, уже стемнело. Незадолго до конца собрания прошел мелкий дождик, он сделал сверкающим асфальт, и в нем отражались красные огни машин, светлые блики рекламы и вывесок магазинов. Над головами желтовато поблескивали троллейбусные провода — в тех местах, где они освещались уличными фонарями. Воздух был влажный, приятно холодноватый.
— Давай подышим немного свежим воздухом, — предложила Курдымова. — Пройдемся по улице Горького, потом я сяду на семерку, а ты уже, считай, дома.
Антонина согласилась. После их душной, шумной каморки в самом деле хотелось побыть на воздухе. Сейчас как раз и машин мало, да и дождик промыл улицы.
Перед самым концом работы звонил Алексей, спрашивал, нужно ли ее встречать. Хотя она еще с утра сказала: «Не нужно, будет собрание». Как видно, забыл.
— Пройтись — это всегда хорошо, — сказала Антонина, — но у меня еще не готов обед на завтра.
— А, — махнула рукой Курдымова, — брось ты думать об этих домашних делах. Хватает и на работе…
— Но за меня никто о них не подумает.
— А муж зачем? — Курдымова взяла ее под руку, объяснила: — Не могу иначе, привыкла так ходить со своим многоуважаемым… Так вот, про мужа… Гляжу я и думаю: что-то слишком ты его изнежила. Он у тебя как кот гладкий.
Вот это и не нравилось Антонине в Курдымовой — бесцеремонность, категоричность суждений и оценок. Ее нисколько не тревожит, что кому-то такое обхождение может быть неприятно. Ну зачем она так говорит об Алексее…