— Ты не обижайся, — словно угадала ее мысли Курдымова. — Я тоже в молодые годы такой же дурой была. Все сама делаю — за всеми уберу, почищу, помою, а теперь — дудки. Грязные носки — вот тебе ванная, постирай, хочешь есть — возьми, что заготовлено в холодильнике, приготовь и поешь.
— Не такая уж ты храбрая, как хочешь казаться, — оборвала ее Антонина. — Сама жалуешься, как много дел дома.
— Ну, не без этого. — Курдымова переменила ногу, чтоб попадать в такт шагам Антонины. — Да не спеши ты, куда так бежишь? — потянула она за руку Антонину. — Живой будет твой Алексей.
Антонина ничего не ответила. Они молча прошли мимо небольшой толпы у троллейбусной остановки, и только тогда Курдымова, вздохнув, сказала:
— У тебя дети пока еще маленькие — мало и забот. А у меня уже выросли. Димка в девятом классе, Светка в шестом…
— Ты смотри, — заметила Антонина, — у тебя мальчик тоже на три года старше девочки. Теперь, как видно, стало модно иметь двоих детей. У одной моей подруги тоже…
— Я вот о чем говорю, — гнула свое Курдымова, — большие дети — большие заботы. Вот Димка мой… Сам собрал магнитофон, записывает какие-то нелюдские песни, часами их слушает. Сядет и слушает, будто какой брамин ловит голос Будды. А на днях по контрольной двойку схватил. Спрашиваю: какая хоть была задача — не знает. Подумать только: не решил задачу по алгебре, сдал пустой листок и напрочь выбросил из головы. Хоть бы что-то шевельнулось в душе, задело: как это так, я — да и не смог? В чем дело? Почему? Нет! Не решил — ну и ладно. Ну я же ему и всыпала… А какой толк? Молчит, и все: ты, мол, говори сколько угодно, я же буду делать, что мне одному хочется. Просто горе с этим парнем…
— Он же у тебя имеет способности к рисованию, потому, наверно, и не интересуется алгеброй.
— Где там! Уже и рисовать бросил. Говорю же: целыми днями просиживает со своим магнитофоном…
— Я тоже боюсь за Владика, — пожаловалась Антонина, — слишком уж не любит серьезного дела. Тут есть своя причина: или же их тянет к тому, что мы с тобой не можем понять, или сами виноваты — не смогли пробудить интерес к чему-то серьезному, настоящему.
— Кто его знает… Но разве только мы с тобой? Возьми этого самого Тимченко. Тоже вот вырос, в лес глядя…
— Да, да, не очень-то мы сегодня с ним строго…
— Откуда тут строгость, если каждый из нас сам бы с превеликим удовольствием поднес кукиш этому Куцу?
— А ты видела, какие программы он пишет? Действительно, делает один примерно столько же, сколько и вся группа…
— А ты не спеши повторять его слова. Вся группа! — передразнила не то Куца, не то Антонину Курдымова. — И мы поработаем с его, тоже не хуже будем… — Как видно, она и сама поняла, что слова эти прозвучали излишне самоуверенно, ведь программы и сейчас давались ей тяжелее, чем кому-либо другому, и она часто досаждала Антонине, спрашивая об одном и том же по нескольку раз и не всегда до конца понимая или запоминая ответ, поэтому поправилась: — Я не о себе говорю, а о тебе, о других наших людях. И вот что он тогда станет делать, когда тот же Тимченко будет писать программы и быстрее и лучше его?
— Ну, это будет еще не скоро, хотя, знаешь, Тимченко схватывает довольно быстро. Правда, подучиться ему не мешало бы.
— Что тогда, говорить обо мне? — слегка обиженно буркнула Курдымова.
— Перестань, — рассмеялась Антонина. — Ты у меня как бетонная опора у телеграфного столба. Профорг!
Курдымовой это понравилось. Голос ее сразу стал мягче, ласковее:
— Вот это по мне — быть опорой. Притом железобетонной. Держать я умею крепко. Так что смело можешь опираться… — Она снова заговорила серьезным тоном: — Конечно, я всегда тебя поддержу, но ты и сама должна больше тянуться к людям. Сейчас, конечно, много хлопот, с этой задачей, но все равно — ты руководитель, начальство…
— Тяжело быть начальством там, где тебя знали как рядового работника.
— Тяжело, — согласилась Курдымова, — но тебе под силу. Ты сама не замечаешь, и все же даже те, кто не очень ласково смотрел на тебя вначале, сейчас изменили отношение. Думаешь, Шлык спустил бы хоть какую оплошку, если б не ощущал, какой авторитет у тебя в коллективе? А он, по-моему, один только и не признал тебя… И еще: не держись ты так официально-сухо. Раньше ведь могла порой и пошутить…
— Да я и теперь не разучилась, только что-то не до шуток…
Говоря это, Антонина думала о запутанных отношениях с руководством комбината «Строймонтажиндустрия», которое не хотело принимать никаких претензий, угрожало арбитражным судом; подумала она и о настойчивых напоминаниях Кунько о том, что нужно внести ясность в план работы, но откуда тут взяться ясности, если нет порядка в главном — в координации сил, и она, руководитель, не может рассчитывать на Куца — он, видите ли, работает по особому графику, не имеет права использовать своего программиста Межара, который сдает задачу «Водоканалтресту» и начинает свой рабочий день с того, что бежит выпить пива в буфет. Антонина говорит об этом, а ей доказывают, что она преувеличивает, что трудности временные и так далее. Как подумаешь, сколько всего нужно сделать, сколько утвердить и отстоять, голова начинает раскалываться. А тут еще семейные неполадки… Алексей теперь все больше молчит или же спрашивает, будто про какую безделку: «Как там наши руководящие дела?»