Тот же подготовил необходимую документацию, попросил машинистку, которая работала вместе с его женой, перепечатать объемистую докладную записку, позвонил однокурснику и в двадцать два пятнадцать сел на фирменный московский поезд «Беларусь».
В министерстве, знакомясь с планом работ по прокладке линий коммуникаций, он попытался осторожно выяснить, есть ли возможность передать задание, предназначенное их управлению, одному из соседних на Украине или в Литве. Заместитель начальника отдела Цыгулев, усталый, окутанный сигаретным дымом человек, даже руками замахал — работы, мол, всем хватает, вам тоже в следующем году планируется увеличить задание чуть ли не вдвое. Когда Метельский стал объяснять ему, какое направление в последнее время резко и перспективно определилось в их деятельности, Цыгулев на минуту задумался, старательно стряхнул пепел с сигареты о край пепельницы, затем сказал:
— Что-то я вас не понимаю. Дмитрович приезжает — будто про какую напасть говорит про ваши электронно-вычислительные заказы; ты же придерживаешься противоположной точки зрения.
— Моя позиция подкреплена обычной экономической выгодой, рублями, — сказал Метельский.
— Я тоже не против рублей, — краешком губ выпуская табачный дым, ответил Цыгулев, — но нужно же в первую очередь считаться с интересами министерства. А интересы эти — в линиях коммуникаций, ясно?
Такой ответ не удивил Метельского. Разговор с Цыгулевым нужен был более всего как моральное оправдание, как алиби на тот случай, если кто-либо вздумает упрекнуть его в превышении полномочий, в действиях через голову начальства. Цыгулев же в Министерстве связи курирует их и еще несколько западных управлений подобного профиля, так что его мнение можно было фактически считать мнением официальным, и от того, какой акцент сделает в докладе высшим инстанциям Цыгулев, зависело решение министерства но их управлению. И вот Цыгулев высказался, и высказался довольно ясно.
И Метельский, положив в папку свою пространную докладную, направился в Министерство промышленности средств связи, где его ждал один из тех знакомых, с которыми Метельский установил контакты в прошлый приезд. Тому удалось попасть на прием к заместителю министра буквально через час-другой.
Через неделю после отъезда Метельского в кабинете Дмитровича резко и требовательно зазвонил телефон. Звонил Цыгулев.
— Слушай, — сказал он, и Дмитровичу словно послышался в трубке застарелый запах табачного дыма, — до меня дошли слухи, что твой главный инженер вздумал взорвать всю вашу контору. — Цыгулев засмеялся.
Дмитрович промолчал, ожидая объяснений, поэтому Цыгулев продолжал:
— Одним словом, через проверенные каналы мне передали, что Метельский привез докладную записку относительно перевода твоего управления в систему Министерства средств связи. Объясняет он эту точку зрения большой концентрацией специалистов по вычислительной технике, большим количеством заказов. Говорят, записка произвела определенное впечатление. Вот я и звоню, чтоб ты был готов…
К чему быть готовым, он не сказал, однако в словах Цыгулева Дмитрович услышал какое-то недоброе предупреждение, и он встревожился.
— Но это же чистейшей, воды абсурд, — проговорил он так громко, что Цыгулев в Москве, на другом конце провода, поморщился и постарался отвести трубку от уха. — Кто это разрешит, чтоб целое учреждение переводили из одного министерства в другое?
— Во-первых, уменьши звучность голоса этак децибелов на пятьдесят, — попросил Цыгулев, — не то, знаешь ли, полетят блоки на автоматических станциях. Во-вторых, не волнуйся. Если и решат перевести, то произойдет это не так уж быстро. Звоню же я тебе вот почему: если не хочешь переходить от нас, то заготовь заранее необходимую документацию. Ну, и сам знаешь… Соответствующую базу, — подсказал он после небольшой паузы, не рассчитывая, по-видимому, на догадливость Дмитровича.
Однако этого он мог бы и не делать: Дмитрович, когда чувствовал приближение опасности, начинал соображать неплохо.
Он долго, почему-то слишком долго клал и все не мог положить на рычаг трубку, лотом задумался, глядя неподвижными глазами в противоположный угол кабинета, где стоял большой зеленоватый сейф.
Дмитрович уже около двадцати лет занимал всевозможные руководящие посты, поэтому эмоции в его решениях не играли ровным счетом никакой роли. Да и вообще, обдумывая какие-либо производственные вопросы, как бы тесно они ни были связаны с его особой, Дмитрович никогда не давал волю чувствам, справедливо считая, что они только мешают ясности мысли. Однако на этот раз он не мог избавиться от слепой, яростной злости на Метельского. Это ж надо быть такой гадиной, думал Дмитрович, работать вместе, сидеть вместе на всяческих собраниях и совещаниях, каждый день встречаться, здороваться, смотреть в глаза — и готовить исподтишка, из-за угла удар.