Все это создавало в группе крайне нервозную обстановку, вызывало множество нареканий на условия работы, и кое-кто даже начал поговаривать об увольнении. «Как только закончим с задачей, — говорила, например, Ханцевич, — уйду отсюда. Вон подруга работает в статистическом управлении — одно удовольствие: машина своя, работа — в одну, первую, смену, комнаты чистые, не то что эта конюшня. Простор, чистота, свежий воздух, да и прогрессивка каждый месяц». Слушали Ханцевич сочувственно, и Антонина видела, что многие в это время прикидывали, как бы и им самим расстаться с управлением.
Кунько, когда Антонина делилась с ним своими тревогами, успокаивал ее:
— Переедем в новый дом, договоримся твердо насчет машинного времени — тогда, наоборот, к нам будут проситься…
Рассуждая так, он тем не менее никого не освобождал от ночных смен, тем же, у кого были маленькие дети, советовал отдать их в круглосуточные ясли и сады. Может, это было и немного жестоко, но без строгой дисциплины им бы, пожалуй, не удалось набрать людей и на одну ночную смену.
Слушая нарекания на условия работы и рассказы о семейных неполадках, возникающих в связи с ними, Антонина старалась не думать, о собственных домашних делах. А дома был настоящий кавардак… Правда, она успевала и сварить обед, и постирать белье, и навести порядок в квартире, однако детей и мужа видела урывками: утром, когда, вернувшись с работы, отправляла детей в школу, а мужа в институт, и после обеда, когда дети приходили из школы, она же, после нескольких часов сна, снова торопилась на работу. Недосыпание стало хроническим, делать же все на бегу, на скорую руку входило в привычку — и только программы требовали неторопливости, сосредоточенности, основательности. Они, по сути, отнимали все силы, и Антонина, бывая на работе по десять — двенадцать часов, утешалась тем, что скоро эта злосчастная задача будет кончена и жизнь войдет в нормальное русло, все снова встанет на свои прежние места.
Сегодня было то же, что и вчера. Она легла в восемь часов, проспала до часу дня, торопливо вскочила и принялась готовить обед. Молоко есть, запаслась еще вчера, купила в синих пакетах — это молоко хорошее, долго не киснет. Значит, молочный суп, но есть ли гречка? Хватит как раз на один суп, нужно записать на память и купить гречки, а заодно и еще каких-нибудь круп. На второе поджарит картошку… Нет, это долго, лучше отварить сардельки, а на закуску — яблоки, хорошо, что принесла мама.
Мать Антонины приходит не часто — не любит Алексея, говорит: эгоист, лентяй разъевшийся… Все тут понятно: теща, где ей понять зятя, все кажется, что он обижает родное дитя. «Сама будешь такой когда-нибудь», — сказала себе Антонина.
Значит, обед скоро будет готов. Теперь голова… Давно уже следовало бы сходить в парикмахерскую, но подождет и это, пока не сдадут задачу… Задача — словно целая эпоха в ее жизни. Эпоха становления, самоутверждения как программиста и руководителя… Пусть бы оказался под руками историк и зафиксировал бы все в деталях или, как говорит Алексей, во временной последовательности… Вот тебе и свой историк… Только нет, он не зафиксирует. Не интересуется, не понимает, вообще против подобного становления… Плохо… Плохо получается у них в последнее время, и что из этого получится — один бог знает… Один бог, в которого она, как материалист, как дитя научно-технической революции, не верит… Плохо, что Алексей не хочет понять ее, плохо, что она понемногу перестает понимать Алексея, плохо то, что минуты, когда они были один на один, минуты возвращения с работы теперь пропали из-за ее новой должности, из-за новой работы.
Значит, нужно сделать что-то с головой. Мудрить особенно не стоит. Начес, и все, хотя от этого начеса начинают лезть волосы. Да нет, не годится… И Алексей против. Он вообще против того, чтоб Антонина стала современной деловой женщиной. Ему бы достать со своих архивных полок свод домостроевских законов и ввести их в семье… Ага, голубка, ты начинаешь злиться — не стоит. Юпитер, ты сердишься — значит, ошибаешься, или как еще там… Плохой, несправедливый афоризм. Сколько раз ее, Антонину, охватывала злость, потому что правда была на ее стороне, а тот же Шлык ни за что не хотел признавать этого, а она изо всех сил пыталась скрыть злость, хотя следовало бы сказать ему все в глаза, сказать так, чтоб на всю жизнь запомнил…