Зазвонил телефон. Она сняла трубку.
— Ты что: еще дома? — удивленно-ироничный голос Алексея.
— Дома, — сказала она, стараясь говорить приязненно и спокойно. — Но к трем часам уйду…
— Ты хоть на детей посмотри. А то и не заметишь, как вырастут.
— Замечу. По рубашкам и кофточкам, которые стираю…
— Ну, успокоила… А когда ждать?
— Утром. Извини, но я же говорила — очень ответственный момент.
— Неужели рождается Великая Программа, которая породит изменить жизнь на нашей бедной планете? Ты назови ее так: Программа Переустройства Планеты, сокращенно ППП. Очень весомо звучит. Название дарю без компенсации.
— Смотри, какие у тебя запросы. Подавай программу в мировых масштабах, на иную не согласен.
— Это понимать как намек?
— Нет, как определение твоего стиля.
— А твой я никак не определю…
— А зачем? Он в моей работе. В работе по наладке задачи, которая называется очень сухо и прозаически, более того — имеет весьма ограниченное применение: только для нужд комбината «Строймонтажиндустрия».
— Действительно, — голос его отдалился, стал звучать глуше, затем снова приблизился. — Я тут читаю статью одного канадского социолога. Ты со своими программами становишься технократом. Вот послушай, что он пишет: «Повышение роли технологических процессов в жизни современного общества принижает роль многих эмоционально-эстетических факторов».
Антонина рассмеялась.
— Послушай, Алешка, займись какой-нибудь другой статьей, ну, например, касающейся твоей темы… Эта же на тебя отрицательно влияет. Обвиняешь свою жену при посредстве высказывания какого-то канадского социолога… Если уж хочешь обидеть, то давай по-нашему. А то не доходит… Сказал бы что-нибудь вроде того, что твоя жена из-за работы перестала быть женщиной и больше тебе не нравится.
Алексей молчал, в трубке слышно было его дыхание.
— Я вот что скажу, — проговорил он совсем другим голосом, с трудом подбирая слова. — Ты можешь там дневать и ночевать со своими машинами и программами, если это теперь так называется. Насчет же того, что читать мне, по теме или не по теме, — советов не давай.
— Какой же ты глупый, господи, — тихо сказала Антонина, хотя он мог и не услышать этих слов — в трубке раздались короткие гудки. Вот и поговорили.
Хотел поиздеваться над нею, приплел зачем-то канадского социолога, а сам обиделся из-за мелочи. Да у нее и в мыслях не было задевать его, с чего тут было вскипеть и повесить трубку? Нет, у него это пунктик — тема диссертации. Как у него там обстоит сейчас, как складываются отношения с руководителем, она в подробностях не знает, но нужно наконец на что-то решиться: или работай дальше над своей или над чужой темой, или подыскивай себе что-нибудь другое. Может, сказать ему об этом напрямик? Только где тут скажешь, если даже и намекнуть нельзя на его работу — сразу же начинает психовать, заводится. Посмотрим, как будет дальше… Хотя что тут смотреть: чем дальше, тем хуже — и сколько она выдержит, один бог знает. Один бог, у которого… Хватит повторять доморощенные афоризмы.
Еще издали, с первого этажа, она услышала, что идет Владик. Во весь голос что-то рассказывает, пытается изобразить пулеметные очереди, взрывы — та-та-та! — видно, вспомнил какой-то фильм. Но с кем это он?
Открыла дверь, подождала. Шли Владик и Верочка. Странно, что вместе возвращаются. Владик обычно остается с мальчишками, заводят какую-нибудь игру.
Сейчас он почти волочил по ступеням свой портфель, пальто расстегнуто, щеки раскраснелись, глаза блестят. Верочка внимательно слушает — чистенькая, аккуратная и собранная девочка. «Вот тебе и дети одних родителей, — подумала Антонина, — разные, как день и ночь».
— Тише, тише, вояка! — проговорила она.
Верочка, увидев мать, так и рванулась по лестнице. Владик же спешить не стал — был, как видно, недоволен, что не дали рассказать до конца.
— Как дела в школе? — задала обычный вопрос Антонина.
— Меня ввели в санитарный пост! — тут же похвалилась Верочка.
— Вот и хорошо, — погладила ее по светлой головке Антонина. — Ты и дома Владика проверяй. А то он частенько забывает помыть руки, когда садится за стол.
— А вот и не забываю, вот и не забываю!
Он было пошел уже в кухню, где на столе детей ждал обед, но передумал, завернул в ванную комнату. Молчал бы уж, а то: не забываю… Только бы защитить свою честь, только бы в любом случае последнее слово было за ним. Вылитый Алексей.