Может, не выдрючиваться перед ней, не фокусничать, а постараться спокойно, по-людски поговорить? Она, кажется, умеет слушать, ей можно рассказать о том, что чувствует он после вот такой ночной смены, и про свою работу, и про монотонный шум кондиционеров, про щелканье электрических реле, про сухой перестук магнитных лент, очень похожий на дробный стук дятла по сухому дереву, про мелькание разноцветных лампочек на пульте машины, про широкие белые полосы табуляторов, что время от времени оживают и начинают лихорадочно записывать на белоснежном поле строгие и подробные сообщения машины. Ровные колонии цифр почему-то кажутся Сергею рядами озимых всходов, что взошли благодаря его расторопности, его умению и стараниям.
Как-то он сказал об этом Шлыку, но тот только расхохотался в ответ и назвал его фантазером. Потом, правда, когда вышли в коридор покурить, сказал, вспомнив сравнение Сергея, что башка у него варит.
Шлык, на грубость и резкость которого жаловалась почти вся группа, с Сергеем держался по-дружески, рассказывал анекдоты, первый смеялся шуточкам Сергея, никогда не упрекал за ошибки в программе, так что в общем казался свойским парнем. Однако чувствовалась в его поведении все же какая-то фальшь — то ли в том, что он так терпеливо относился к его просчетам, то ли в том, что поощрял его выходки. И это поневоле настораживало, не давало относиться к нему так же по-дружески, верить ему.
Однако уже одно то, что Шлык словно бы выделял его из всей группы, даже уважал бог весть за какие заслуги, было Сергею приятно, вызывало добрые чувства. Кое-кто говорил, будто он злится из-за того, что руководителем группы назначила не его, а Антонину, но Сергей этого не замечал. Еще говорили, что Шлык может запросто подвести под монастырь: посоветовать что-то, направить совсем в другую сторону, а потом высмеять, показать при всех, какой ты лопух. И все же, сколько бы Сергей ни обращался к нему, всегда объяснит, что нужно покажет.
Вот и сейчас он кивает головой в сторону двери — пойдем, мол, покурим. Ну что ж, перекур так перекур…
Они останавливаются в углу под табличкой «Место для курения». Шлык достает гродненскую «Приму», Сергей — «Орбиту».
Шлык сплевывает в корзину для мусора, смотрит на часы.
— Только три… Порядочно еще сидеть…
— Ночью время бежит быстрей, — говорит Сергей.
— Смотря при каких обстоятельствах, — смеется Шлык. — Когда, например, рядом с тобой красивая мадамочка, тогда с космической скоростью. А когда такие, как наши, то не очень…
— А мне все равно нравится работать ночью, — не соглашается Сергей.
— Значит, у тебя нервная система великого писателя. Они, как известно, тоже любили работать по ночам. Не все, конечно, некоторые. Флобер, например…
Когда Шлык затягивался, стекла его очков вспыхивали красными огоньками. Тут, в этом месте для курения, вообще-то было темновато, так что глаз Шлыка Сергей не видел.
— Какого там писателя. Я и двух слов связать не могу. Ездил в лагерь — ни одного письма не мог написать матери… А сочинений в школе боялся как огня.
— А я, наоборот, хорошо их писал. Учительница по литературе даже советовала идти на филологический. Вообрази: художественные особенности, содержание, идея — все это перло из меня, как по системе ЭВМ…
— Слушай, а что, если бы в самом деле составить такую программу — по школьной литературе. Дал исходные: образ романа, скажем, Толстого, «Война и мир». Болконского, например. Заложил в машину — и получай сочинение.
— Да это и без машины может получиться. Образ Болконского? Тра-та-та-та — и пожалуйста, готово. Мужество, стойкость, передовые взгляды… Разве тебя не так учили?
— Да так.
Нет, напрасно все же Шлык не ценит ночных смен. Разве днем так поговоришь? Голоса звучат гулко, коридор пустой, лампы притушены, за окнами — темная сажа ночи, подсвеченная редкими фонарями. А ты покуришь сейчас, от чего прояснится в голове, и снова войдешь в то ярко освещенное помещение, откуда доносится глухой шум кондиционеров и где сухо и дробно лязгают магнитные ленты.