— Вот как, — теперь уже усмехнулась Антонина, — у вас, оказывается, строго отработанная теория. Я, признаться, плохой теоретик, однако эта ваша механическая логичность мне не очень-то нравится.
— Однако она существует, уважаемая Антонина Ивановна, — сжал и тут же разжал над столом руки Кунько. — И от того, нравится вам или нет, существовать не перестанет.
— Может быть, — поднялась на ноги Антонина. — Так я пока пойду к себе, подожду. Заодно и кое-что подчищу по задаче.
— Убегаете от моего теоретизирования? Жаль, очень. — Он встал из-за стола, подошел к Антонине: — Я последние дни совсем вас не вижу…
Что-то в его тоне заставило Антонину насторожиться. Да и смотрит как-то слишком уж пристально, тяжело, многозначительно.
— Сдадим задачу — будете видеть по десять раз в день. Глаза намозолю, — пошутила Антонина.
— А знаете, Антонина Ивановна, — сказал он, взяв ее за руку, — вы мне нравитесь не только как руководитель группы.
— Спасибо, — тут же нахмурилась Антонина и высвободила руку. — Ей-богу, вы выбрали не самый подходящий момент говорить женщине комплименты, Андрей Степанович.
«Что это на него нашло, — с тревогой и неприязнью подумала она, — неужели решил закрутить роман с одной из подчиненных? А если так, то как мне относиться к нему? Ведь я теперь и уважать его не смогу — неужели даже этого не способен понять?»
Однако он, похоже, смутился, отступил на шаг назад, взгляд стал каким-то растерянным — может, правда, это только ей показалось, может, от усталости она видит все не совсем так, как следовало бы?
— Уж дождитесь, Андрей Степанович, пока я отосплюсь, — более мягко проговорила она. — Тогда проще будет выслушивать комплименты.
Он отыскал руками край стола за спиной, оперся на него.
— Вы встревожены? Не стоит. Я не скажу на эту тему больше ни слова, даже знака не подам.
— Нет, Андрей Степанович, постараюсь забыть. И вы тоже, пожалуйста, постарайтесь не напоминать мне больше об этом. — Она решила было выйти из кабинета, однако не удержалась и насмешливо спросила: — Не то что же станет с вашей механической логичностью?
Теперь он тоже, кажется, справился с замешательством. Подошел к столу и уже оттуда проговорил:
— Она не уживается с женской красотой, Антонина Ивановна. Там, где появляется красивая женщина, сразу же исчезает всякая логика, любая, самая железная…
«Да что за день сегодня выдался, — подумала она, — одни неожиданности. Ну и Кунько, ну и товарищ начальник: заметил красивую женщину!.. Это приятно, конечно, когда тебя считают красивой, только пусть бы он больше не говорил об этом, никогда не позволил себе ни единого намека. Лучше уж механическая логичность, чем такие сюрпризы… Женщину, которая тянет тяжкий воз, нельзя волновать подобными признаниями… Они сбивают дыхание, лишают сил — вот так, товарищ Кунько…»
В комнате программистов были Куц, Межар, Марина Трусова, Курдымова — остальные то ли отдыхали, то ли отлаживали свои программы в вычислительном центре института гигиены, где им выделили, на нынешнюю неделю по три часа машинного времени в утреннюю смену. Тимченко в комнате не было.
— Не видели, где Тимченко? — спросила Антонина у всех, однако ответила одна Курдымова:
— Где-то тут был… Я у него спросила, зачем пришел с утра, если был в ночной, не ответил. Между прочим, ты ведь тоже работала ночью. Зачем притащилась?
— Есть дело. — Антонина прикинула, стоит ли сообщать новость, решила, что можно, и сказала, чтоб услышали все: — Тимченко нашего уволили…
Марина Трусова, и вообще-то очень экспансивная, от ужаса округлила глаза:
— Ай-яй-яй, как жаль, как жаль… Что же теперь делать?
Межар поискал что-то в ящиках своего стола, пробормотал:
— Куда это подевалась резинка? — И добавил: — А я уже успел к нему привыкнуть.
Куц оторвался от работы, посмотрел куда-то за окно, поерзал на стуле и снова принялся писать.
И только Курдымова спросила о том, о чем следовало в первую очередь спросить:
— А за что его уволили?
Антонина рассказала. Курдымова, Межар и Трусова стали каждый на свой лад обсуждать случившееся, Куц по-прежнему писал, Антонина же выглянула во двор, на улицу, заглянула еще в несколько комнат, надеясь увидеть Тимченко, однако того нигде не было. И снова злость на этого неуравновешенного, легкомысленного субъекта, как называла она Тимченко, овладела ею. «Обиделся, видите ли, решил гордо расстаться с учреждением, где его не поняли, вздумал проявить олимпийское спокойствие перед жизненными неудачами, — ах ты, сморкач длинноволосый. Лучше бы где-нибудь в другом месте показывал свой характер — перед дружками, с которыми пил, или где еще».