Антонина поймала себя на мысли, что думает сейчас о Сергее Тимченко почти так же, как иной раз о своем Владике, когда тот провинится. «Ну вот, — усмехнулась она, — снова ты вопреки указаниям товарища Кунько почти по-родственному смотришь на свои служебные обязанности. Нехорошо это, товарищ Будник, не следовать советам непосредственного начальства…»
Сегодняшняя встреча с Кунько как бы раздвоила в ее представлении его привычный образ: оставаясь для нее все тем же строгим руководителем, он в то же время стал и человеком, который открылся перед ней в своей слабости, несдержанности, она не хочет сказать — грешности, хотя что-то подобное тут все-таки есть, и уже не могла думать о нем иначе как с примесью насмешливости, с ощущением своего превосходства и моральной силы.
Антонина села за свой стол, стала разбирать бумаги, связанные с задачей. За ночь она все же изрядно устала: шумело в голове, некоторые документы приходилось перечитывать по два раза, прежде чем вникнуть в их смысл, однако она заставляла себя думать только о работе, потому что знала, как помогает это избавиться от неприятных ощущений. Только ощущения эти — вот беда — никак не хотели отступать, клокотали в душе, внезапно охватывая ее до самой глубины, и после этого отделаться от них было не так уж легко.
То ли это шло от усталости, то ли усталость только помогала всему этому проясниться, однако над всеми ее ощущениями брало верх одно — ощущение бессилия, невозможности изменить что-либо как в личной жизни, так и в жизни коллектива, где она сейчас работала и где в силу служебных обязанностей так или иначе должна была влиять на ход вещей. Иной раз возникало ощущение, будто она идет против сильного ветра, и ветер, этот не только не дает двигаться вперед, но и относит все дальше от места, куда ей нужно.
Вот, например, задача: ее они, можно сказать, довели до конца, провернули огромную работу — осталось только несколько выходов на машину. Но по мере приближения к концу этой нудной, муторной работы в группе нарастала какая-то неудовлетворенность, разъединение. Каждый считал своей обязанностью, чуть ли не правилом хорошего тона, при первом же удобном случае перечислять все их недочеты, трудности и беды, каждый почему-то считал возможным бранить их учреждение, их группу за неустроенность, за трудности и сложности, за неудобства и тем самым как бы очиститься самому, чтоб потом спокойно отойти в сторону и наблюдать за тем, как кто-то другой будет создавать лучшие условия, заслонять их от лишних забот, от неустроенности и еще чего угодно… Иначе они просто могут присесть за свой рабочий стол и той же ручкой, какою только что писали программы, написать заявление по собственному желанию…
Да и ее Алексей тоже как будто только и ждет момента, чтоб написать такое же заявление… Что ж, в последнее время у него появилось достаточно оснований: жену не видит сутками, не каждый раз выстираны носки, не всегда отглажены брюки… Пока что, правда, он обходится только сдержанно-насмешливыми замечаниями, как видно, собирает материал…
И детьми следовало бы серьезно заняться, в особенности Владиком, сходить в школу. Учительница пения говорит, что у Верочки музыкальные способности… Как бы там скептически ни относиться к музыкальной муштре, введенной в семьях некоторых знакомых, способности — это все же… Чего доброго, загубишь талант… Только как выкроить время, каким образом охватить все это своими двумя руками?.. Да и Алексей… Кажется, мама правду говорит: эгоист заевшийся, все ждет, чтоб взялась она, чтоб сделала она, сам же в это время будет копаться в своем ущемленном самолюбии, будет следить, чтоб, не дай бог, не затянулись им же придуманные раны. Тогда ведь ничего не останется: либо писать, кончать свою диссертацию, либо признать себя побежденным…
Она впервые подумала так об Алексее и даже ужаснулась… «Что это со мной? — попыталась она успокоить себя. — Так ведь можно начисто забыть все, что согревало нас обоих, что жизнь наша, в общем-то, складывалась неплохо. Если подогревать в себе такие чувства — не заметишь и как исчезнет любовь, как вместо нее придет что-то страшное и темное».