Алексей, наоборот, был хмур, подчеркнуто молчалив. Вечером не стал слушать рассказ Антонины про поездку, уткнулся в газету, потом молча разобрал, постель, постелил ее на свою кушетку и стал читать при свете торшера. Когда он уснул, Антонина не слышала, потому что сама, как только дотронулась щекой до подушки, словно куда-то провалилась.
Сегодня он не сказал еще ни слова. Все делал молча — одевался, мылся, завтракал. Антонина тоже разговаривала только с детьми…
Еще сутки назад эта показная, неприязненная, злая молчаливость мужа обидела бы, больно ударила по сердцу. Она стала бы допытываться, выяснять причины этой злости, говорить какие-то жалостливые или раздраженные слова, и Алексей, наверно, ответил бы ей тем же — может, он и надеялся как раз на это, может, и ждал как раз этого, чтоб вылить, выразить недовольство женой, ее частыми отлучками из дома, задержками на работе, ночными сменами, да и вообще всем, что происходило в их жизни в последнее время.
Конечно, он доказывал бы свое точно так же, как и Антонина, и еще одна ссора снова не принесла бы никакого облегчения ни ему, ни ей, скорее наоборот, еще более отдалила бы их друг от друга.
Понимая это, Антонина сегодня тихонько посмеивалась и над собой, и над Алексеем, над их неразумным упрямством, обидчивостью, чрезмерной гордостью, которые с годами вредят налаженным отношениям, семейной жизни, любви. И оттого, что она, Антонина, сумела понять это сегодня, от той ясности, что была в голове и во всех ощущениях, на душе становилось еще легче; насмешливо-миролюбиво посматривала она на Алексея, и стоило бы ему ласково посмотреть на нее, сказать какое-то тихое, спокойное слово, как все ее радостное, светлое настроение вылилось бы на него, превратилось бы в порыв нежности, любви, близости.
Но Алексей, как видно, мириться не собирался, поэтому Антонина тоже решила подождать, пока не улягутся его недобрые чувства, не выветрится недоброжелательность, раздражение.
Она покормила детей и Алексея яичницей и кофе с бутербродами, поела сама, помыла посуду и стала готовить обед… А когда, посмотрела на часы, было уже полвторого. Времени оставалось в обрез, и она села перед зеркалом — причесаться, привести себя в порядок.
Заметив ее приготовления, Алексей тяжело засопел, однако удержался, не сказал ни слова, зато быстро оделся и куда-то ушел. Похоже, далось ему это нелегко…
Дети, сделав уроки, побежали на улицу.
Антонина надела лучшее свое светло-кремовое платье, осеннее бежевое пальто, черные туфли. Глянула на себя в большое зеркало, вмонтированное в кухонную дверь, и сама себе понравилась. Красивая, модно одетая молодая женщина, можно даже сказать, элегантная… «Ты же, дурень, — подумала про Алексея, — еще крутишь носом… Вот подожди…»
Чего ему было ждать, она недодумала. С горестной решительностью взяла чистый лист бумаги, достала из Верочкиного пенала красный карандаш и большими ровными буквами написала: «Будьте здоровы, дорогие. Оставляю вас». Потом испугалась, что может напугать малышей, и приписала: «Когда вернусь — не знаю. Мама». Положила бумагу на пол в коридоре и вышла.
У двери управления на невысоком — в три ступеньки — крыльце уже стояли Курдымова, Кротова и Ханцевич. Сейчас это были совсем другие, чем вчера на капусте, женщины — подкрашенные, празднично одетые, от них веяло тонкими запахами пудры и духов.
— Опаздываешь, начальник, — весело крикнула Курдымова. Антонина посмотрела — все улыбчивые, растроганные, доброжелательные и приветливые. И на них, как видно, благотворно подействовала вчерашняя поездка.
— Слушай, Вера, — с удивлением взглянула она на Ханцевич, — где это ты купила такое модное пальто?
— И не говори, — подхватила Курдымова, — мы с Надей тоже места себе не находим от зависти. У-у, буржуйка…
Пальто и в самом деле было красиво — светло-серое, с норковым воротничком, легкое, изящное.