Теперь они, кажется, поняли. Насколько ясно и глубоко, сказать было трудно, однако та же Будник в раздумье наморщила свой белый лоб. Совсем еще молоденькая Кротова прикусила губу и сидит, постигая сказанное им; Ханцевич медленно, в удивлении повела головой. И только до Курдымовой, похоже, не все еще дошло, так как она растерянно переводит взгляд с него, Куца, на Будник, как всегда, именно от нее ожидая объяснений.
— Да это же просто здорово! — сказала наконец Антонина. — Если бы так сделать… — И тут же нетерпеливо спросила: — А вы сможете?
— Не смог бы — не говорил, — с гордостью ответил Куц. Он хотел добавить еще что-то, однако замялся, вопросительно посмотрел на женщин: не слишком ли много для них за один раз,?
— Даниил Павлович! Да вы же гений! — воскликнула Надя. — Если вы возьметесь за математическое обеспечение для этого приспособления, то никакой Дмитрович, вообще никто нашей группе не будет страшен! Наоборот, мы станем своеобразным центром…
— Вот именно — центром! — подхватила Антонина. — Это именно то, что и требуется доказать… А вы до сих пор молчали.
— Да нет, как раз собирался пойти к главному инженеру, — стал оправдываться Куц, возбужденный, счастливый от этих искренних, радостных слов, — но Метельский поехал в Москву, потом — вот это, — он показал на тахту.
— Ну, ничего… Только сделайте, пожалуйста, как можно скорее… Сколько вам понадобится времени, чтоб запустить приспособление хоть на одном вычислительном центре? — спросила Антонина.
— Сколько?.. Ну, не меньше чем… две недели. Если образовать бригаду из пяти-шести человек.
— Так мало? — вырвалось у Ханцевич. — А где эти приспособления выпускаются?
— Первая партия изготовляется на нашем заводе… Так что неподнятая целина… Точнее говоря: новинка…
— И вы сразу же поняли, что это такое! — с восхищением воскликнула Надя, наверно, по недавней еще привычке ощутив себя студенткой на лекции известного профессора.
— А уж когда добьемся намеченного — то выбьем вам квартиру у самого председателя горсовета, — наконец вмешалась в разговор Курдымова, отдавая себе отчет в том, что ее слово должно быть тут и весомым, и таким, чтоб никто не мог догадаться, что профорг группы программистов пока еще не совсем точно уясняет, по какой все же причине так развеселились, так обрадовались ее сослуживцы…
С сумками в руках пришла Реня, жена Куца, полноватая, приветливая и словоохотливая женщина. Она вынесла на середину комнаты стол, поставила варенье и, как ни отнекивались гостьи, заставила их выпить по стакану душистого, ароматного чая. Женщины говорили все вместе, смеялись, и Куц посматривал на них темными, блестящими от счастья, взволнованными глазами.
XVI
Когда бывает бабье лето? Говорят, когда-то осенью. Однако сколько бы ни расспрашивала Антонина и у пожилых людей и у одногодков, ответить на вопрос более точно никто не мог. «Когда-то осенью», — повторяли все в один голос. Вот и получалось, что, прожив три десятка лет, Антонина не могла с уверенностью сказать, помнит ли хоть одно бабье лето. Погожие, красивые дни выпадали каждую осень: красно-желтые листья на кленах дрожали под легким ветром, словно золото тонкой чеканки, глубоко и печально открывалось невзначай среди вереницы дождливых дней блекло-синее небо — может, в нем и таяли мгновения той неуловимо-таинственной поры, которую человеческая мудрость отождествляет с извечно скупым женским счастьем?
Но вот теперь, неторопливо проходя знакомым сквером, по которому она столько раз возвращалась домой, Антонина не понимала, не догадывалась даже, а всем своим существом ощущала: эти несколько погожих дней, что пришли и установились после долгих нудных дождей, и есть то самое бабье лето, которое она напрасно пыталась распознать каждую осень.
Она вспомнила, как вчера на колхозном поле невидимо висели в воздухе, нежно дотрагивались до лица, легко щекотали щеки и губы тоненькие нити паутины, как высоко в небе кричали журавли, как горели в лесу гроздья алой рябины. А теперь вот шелест опавшей листвы под ногами, наполовину оголенные старые липы в сквере, от которых ложились на землю резкие длинные тени, желтое, золотистого оттенка солнце на чистом бледно-белом западном краю неба, его косые лучи освещают сквер и белое здание кинотеатра — все это соединялось со вчерашними воспоминаниями и отзывалось в сердце давней-давней, может даже какой-то извечной, болью, что живет в нас от самого рождения точно так же, как и способность радоваться жизни, и разве что проявляется намного реже, только в мгновения особой, обостренной искренности перед самим собой, перед природой или произведением искусства. Возможно, подобные мгновения лучше было бы назвать минутами неосознанного постижения окружающего мира, постижения, что всегда дается с радостью, но и с болью.