— Да что мы тут стоим? Где вы живете — я провожу вас…
Антонина подумала, что возле дома ее может увидеть с посторонним мужчиной Алексей, и поспешно ответила:
— Нет, нет… Тут в сквере есть скамейка. Давайте посидим немного.
Солнце уже опускалось за темную стену соснового парка — там, на другом берегу озера, к которому с этой стороны примыкал сквер. По озеру быстро плыли три байдарки, вспарывая острыми носами гладь воды. Капли слетали с весел и в желтых лучах солнца отсвечивали янтарным огнем.
Было тихо-тихо, только слышалось иной раз, как со слабым шелестом, опадает, цепляясь за ветки, кленовый лист да где-то за сквером глухо грохочет по рельсам трамвай.
Кунько и Антонина отыскали скамью на самом краю сквера, как раз там, откуда видно было и озеро, и другой его берег, и быстрые байдарки, на которых парни так молниеносно, махали веслами, что они напоминали крылья ветряков. Солнце золотило лицо Антонины, отражалось в серых веселых глазах, влажно поблескивали в его лучах красиво очерченные полные губы, и Кунько, слушая ее, открыто любовался ее лицом, ее подтянутой, тонкой фигурой.
Увлеченная рассказом, Антонина все же ощущала, что чрезмерное внимание Кунько объясняется не только тем, о чем она рассказывает. Антонина видела, что нравится ему. И, странное дело, сегодня это было ей приятно.
— Хорошо, очень хорошо, Антонина Ивановна, — не сразу сказал Кунько. Казалось, он с большими усилиями заставляет себя думать о чем-то очень для него неинтересном, неприятном, и Антонина словно бы понимала это, хотя полчаса назад подобное невнимание очень бы ее рассердило. Он спохватился и, как бы пытаясь исправить невзначай допущенную ошибку, горячо проговорил: — Мы обязательно все это претворим в нашем отделе, обязательно. Как только выйдет на работу Куц — сразу же и начнем.
— Вот и чудесно, — сказала Антонина. — Теперь вы обо всем знаете, можно и по домам.
Она попыталась встать, но Кунько удержал ее.
— Подождите, Антонина Ивановна, — попросил он, взяв ее за руку. — Мне кажется, недавно, тогда… вы не совсем поняли меня. Хотелось бы объяснить…
— Стоит ли, Андрей Степанович? — мягко, немного волнуясь, сказала Антонина. Ей хотелось остановить его, избежать неприятного для обоих разговора, и в то же время покорность, затаенная нежность, слышавшиеся в его голосе, лишали ее решительности.
— Я просто не знал, где и как поговорить с вами. А поговорить просто нужно было. Вы даже и не знаете… Подождите, прошу вас, выслушайте меня. И тогда уже судите, как хотите. Вам, может, все это покажется неуместным, даже смешным, — как хотите, так и понимайте, — но дело в том, Антонина Ивановна, что я попал в безвыходное положение. Пытался брать себя в руки, издевался над собой, старался доказать, что это глупость, временная слабость, сентиментальщина, и все же ничего сделать с собой не смог.
Он выпустил руку Антонины, сжал ладонями голову и покрутил ею, словно она страшно у него болела. Однако вскоре выпрямился, снова осторожно дотянулся до руки Антонины и несмело, с виноватым видом улыбнулся.
— Это выглядит слишком театрально, вы можете не так меня понять, Антонина Ивановна, но должен признаться: я влюбился в вас, Антонина Ивановна. Простите меня, бога ради…
Она высвободила свою руку из рук Кунько, сказала:
— Простить? За что же вас прощать, Андрей Степанович?
«Нет-нет, де то все это, не то. Только что я могу сказать ему? И разве он сам не понимает? Не нужна была эта встреча, это признание… И как плохо, что мне нечем, абсолютно нечем ответить ему…»
Он, кажется, все понял. Уперся локтями в колени, заслонил лицо ладонями. Потом стал говорить, глухо, с трудом выдавливая слова и слегка насмехаясь над собой.
— Мне нужно было сказать вам обо всем. Спросите: зачем? А затем, что боязно было: эти чувства задушат меня. Так что при желании слова мои можно признать как акт самоспасения… Спасения утопающего… — Он горько улыбнулся. — Завтра вы проснетесь и постараетесь не вспоминать нашу встречу… Я больше ничем… не напомню вам… Мне же, может, станет легче… Может, это как электрический разряд в атмосфере, как гроза. Пройдет дождь — всем легче становится…
Он резко повернулся к ней, спросил с нежностью:
— Ну где, где вы были в молодости, в мои юношеские годы, Антонина Ивановна?.. Тоня…
— Да, где мы бываем в молодости? В розовых мечтах — вот где. А заметили бы вы меня тогда сквозь эти розовые мечты? Может, не одна такая прошла мимо вас, а вы все не верили, что это именно она…