— Ну, ты, — отступил от него Шлык, — смотри мне…
На другой стороне улицы как раз подходил к остановке троллейбус. Шлык вдруг сорвался с места и бросился к нему.
— Запомни же! — крикнул вдогонку ему Сергей. — Я сделаю, что сказал!
Он немного постоял, словно не знал, куда теперь идти. Рядом был гастроном, сквозь широкие окна белели форменные шапочки-пилотки знакомых продавщиц, с которыми в начале работы в этой конторе Сергей любил иной раз потрепаться. Одна из них, белокурая хохотушка Олечка, помахала Сергею рукой. Зайти, что ли?
Но нет, сегодня пусть Олечка поскучает. Так же, как скучает уже который день он сам. Хотя нет, «скучает» — не то слово. Он уже который день ходит как в воду опущенный, с мучительным любопытством прислушиваясь к самому себе: сколько еще придется нести этот неимоверно тяжкий крест всеобщей деликатности и внимания, которыми окружили его в группе? Его, Сергея Тимченко, сейчас осторожно обходят, чтоб, не дай бог, не наступить на мозоль его самолюбия. И он в самом деле чувствует себя ребенком, перенесшим тяжелую болезнь.
И вот еще одно доказательство: этот подонок Шлык тоже обошелся с ним как с неполноценным подростком, способным, по-видимому, как и он, напакостить своим же товарищам, которые носятся с ним как с писаной торбой. Да хоть бы и не носились — разве он, Сергей Тимченко, опускался когда-нибудь до подлости, разве он больше всего на свете не ненавидит двуличие, измену, удар из-за угла?
И сейчас он лучше задушит эту гадину Шлыка, чем даст ему провести Антонину, Курдымову, всю группу. И тогда они увидят, стоит ли чего-то Сергей Тимченко. И пусть себе Куц, этот короед, считается у них гением вычислительной техники, но и Сергей Тимченко — не капризный, недалекий мальчишка, за которым нужно ходить с носовым платком, с чайной ложечкой сочувствия.
XIX
— Ты будешь дома, мама? — спросила Верочка, наверно, чтоб лишний раз услышать: да, да, и сегодня, и еще несколько дней мама никуда не уйдет. — А вчера я тебя ждала, ждала, но ты все не приходила…
— Загуляла вчера твоя мама, дочурка, забыла про тебя. Нехорошая у тебя мама.
— Нет, нет, неправда, моя мама лучше всех…
Снова вспомнился вчерашний вечер, вспомнился как странное, почти нереальное происшествие, которое случилось даже и не с нею, а с какой-то другой, далекой ей женщиной, выкинувшей все же что-то такое, что касалось и ее, Антонины, что затрагивало самые потаенные чувства, пугало ошеломляло, заставляло со стыдом отгонять от себя мысли об этом происшествии, поскольку очень уж не вязались ее сегодняшние, будничные заботы, сегодняшние ощущения со вчерашними чувствами: с той ее слабостью, ставшей видной чужому человеку, с ее влечением к нему, со всем тем чрезмерно чувственным настроением, которому она поддалась под впечатлением грустной осенней красоты, погожего часа бабьего лета, нежданного признания влюбленного в нее мужчины.
Воспоминания об этом так остро действовали на нее, что она застывала порой на месте и невидящими глазами натыкалась на то, что в эту минуту оказывалось перед ними: на салатную стену кухни над раковиной, блестящие белые дверцы холодильника. Это были минуты какого-то душевного оцепенения, и Антонина с большими усилиями заставляла себя думать о чем-то другом, не связанном со вчерашним. Но и оставлять случившееся без внимания, без придирчивой и суровой оценки, без согласования с прежней и нынешней ее жизнью она не могла и потому села в конце концов посреди кухни на табурет, положила на колени разгоряченные, ставшие красными от работы руки и приказала себе: давай разбираться. Сразу же вновь захотелось отвлечься, погрузиться в домашние дела, успокоить себя неверной надеждой на то, что все само собой утрясется, однако она отогнала это желание.
Значит, тебе хотелось бы забыть вчерашнее, ты чувствуешь себя — словно что-то у кого-то украла, но почему? Ничего ведь не изменилось в твоем отношении к детям, к мужу, к семье. Алексея тебе по-прежнему жаль, по-прежнему хочется помочь ему, помириться с ним, наладить былой мир и согласие в семье. И любовь твоя к нему не стала меньше, разве лишь к ней примешивается боль отчуждения и непонимания. Но не вчера же появилась эта боль, не вчера…
Тогда, может, изменилось твое отношение к человеку, с которым ты встретилась вчера? Ну, что, почему ты не решаешься ответить, посмотреть правде в глаза?.. Он нравится тебе? Нравится. Как и всякой женщине, тебе приятны его влюбленность, бережная нежность, с которой он говорил вчера. Но ты ведь не молоденькая девушка, способная загораться от одного заинтересованного взгляда, ты прекрасно понимаешь, что в твоем возрасте любовь не вспыхивает внезапно, от одной малой искорки. Приязнь может жить в твоем сердце, она может быть даже очень сильной, однако как много всего мешает ей перерасти в любовь, и прежде всего — груз твоих обязанностей, и семейных, и трудовых, да и просто человеческих. И чтоб это случилось — чтоб чувства твои переросли в любовь, должны возникнуть какие-то исключительные условия, произойти невообразимый перелом в жизни, твоей в частности, идущей, как тебе казалось, по раз и навсегда определенному руслу. И словно бы неразмытыми остались берега, словно бы ничего такого не стряслось, но вот нахлынул откуда-то паводок — и река вышла из берегов. Так неужели же вчерашняя встреча — это начало новой любви, а если любви, то и новой жизни?