Но скажи: тебе хочется новой жизни? Да, хочется, очень хочется. И если говорить искренне, то она уже началась, и началась вовсе не вчера или позавчера. Ее истоки, похоже, в том дне, когда ты решилась бросить свое нормирование, когда тебя увлекли в работе новые ощущения, возможность испробовать свои силы, свои возможности, когда ты поняла, как надоела удручающая однообразность, которая убаюкивает, любые желания, гасит чувство радости от наступающего нового дня, от того неизведанного, что несет этот день. Сменив работу, ты не ошиблась в своих чаяниях, поскольку с тех пор для тебя в самом деле многое стало новым — более трудным, более сложным, но и более интересным, приносящим радость. Здесь ты поверила в себя, так же как и другие поверили в тебя, и все это было взаимосвязано, рождало новое чувство уверенности, предчувствия большой удачи.
И только Алексей не смог понять этой светлой уверенности и тем самым обидел, оскорбил тебя, и, может, потому не захотелось больше беречь согласованность семейных отношений, может, как раз в том и была причина их отчужденности?
Но сейчас ты должна решать, как жить дальше. Именно сейчас, потому что чуть позже изменить что-либо будет уже невозможно…
Только почему не приходит четкое решение, почему не приносит спасения твое умение разобраться в самой себе, в своих чувствах, на которое ты всегда надеялась и которым даже гордилась как особым отличием твоего ровного, уравновешенного характера?
Антонина поднялась с табурета, подошла к раковине, принялась чистить картошку.
Зазвонил телефон. В трубке раздался голос Курдымовой. Она поинтересовалась, как здоровье Верочки, посоветовала полоскать горло настоем чеснока, потом помедлила, словно боялась, никак не могла решиться что-то сказать.
— Ну, что там у тебя, говори уж, не тяни душу, — поторопила ее Антонина.
— Ты только не вздумай приезжать, ничего не сможешь сделать, сообщаю как руководителю группы… Одним словом, Шлык размагнитил задачу.
Курдымова что-то объясняла, утешала ее, но Антонина почти ничего не слышала — у нее словно бы пропала возможность вообще что-либо понимать в этом бесконечно запутанном и таком несправедливом мире.
— Алло, алло, что ты молчишь? Ты слышишь меня? — чуть ли не закричала в трубку Курдымова.
— Что тут говорить? — выдавила из себя наконец Антонина, понимая, что не скрыть печали и огорчения. — Пусть оно все сгорит ясным пламенем — и задача эта проклятая, и Шлык! — и повесила трубку.
«Теперь уж Дмитрович точно прикроет группу, — пришла в голову первая мысль. — И правильно сделает. У кого хватит терпения столько времени тащить нас из ямы, в которую мы сами же так упрямо лезем? Теперь виноват Шлык — но при чем здесь Шлык, если я сама не углядела за всем до конца, не проверила тысячу один раз… Шлык выйдет сухим из воды и сейчас. Сначала утопил Белячкова, теперь вот меня, впрочем, не только меня — всю группу. Так и не раскусила его, не разобралась, что за человек. Поручила довести задачу до конца, поверила — эх ты, горе-руководитель…
Но разве ж плохо работала группа последнее время, разве не сплотились люди, не ощутили какое-то трудовое родство, которое возникает в каждом хорошем коллективе, занятом единым, серьезным и ответственным делом? Даже Куц, этот нелюдимый молчун, и тот загорелся общими интересами…
Но чего больше всего жаль, так это утраченной веры в наши общие планы и надежды. И теперь, может, следует и в самом деле подумать, о новом месте, о другой работе. Только бы и там не повторять подобных ошибок… И про Кунько я там забуду, и про вчерашнюю встречу с ним… И все пойдет спокойно и ровно, как и прежде…
Как и прежде? Но разве это возможно?»
— Мама, — позвала ее Верочка и, когда Антонина подошла к постели дочери, пожаловалась: — С тех пор как я пошла в школу, ты совсем со мной не разговариваешь.