Она обиженно оттопырила пересохшую от жары нижнюю губу, и Антонина не удержалась — стала целовать ее, ласково прижимая к груди теплую головку.
«Совсем больная, — с тревогой всматривалась в ее нежно-красное личико Антонина. — Вот кого мне больше всего на свете наказано любить — эту хилую, болезненную девчонку, самое дорогое для меня существо. Рассказывать ей сказки, учить ее житейской мудрости, охранять ото всех бед. И слушать ее детское, чистое стрекотание, такое смешное, такое беспомощное, такое чудесное».
XX
Алексей пришел поздно вечером, когда все уже легли спать. Он долго скреб рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель в коридоре, топал на кухне, стучал крышками кастрюль, потом тяжело засопел на тахте. Антонина все это слышала, однако даже не подумала встать или отозваться.
Утром лицо его было припухшим, сонным, голос грубый, хрипловатый, — Антонине вообще казалось, будто по квартире ходит какой-то чужой, хотя и с очень знакомыми чертами лица, человек.
Тот же высокий смуглый лоб без признаков залысин, острые, скулы с мелкими, почти незаметными веснушками, красивые дуги бровей — на переносице их соединяла темная полоска, твердый подбородок, рассеченный неглубокой впадиной. Красивое, по-мужски выразительно очерченное лицо, недавно еще такое родное, такое желанное, а теперь вот затемненное болезненным похмельем, неприязнью к ней, Антонине.
Антонина подала ему кофе, стала, прислонившись спиной к двери. Алексей нетерпеливо заерзал на табурете.
— Ну знаю, знаю, что скажешь. Ну, виноват — сам понимаю.
— Нет, Леша, — вздохнула Антонина, — не об этом я хочу поговорить с тобой. Так что не спеши возлагать вину на себя. Может, я тоже в чем-то виновата, но сейчас не об этом нужно думать — о том, можно ли нам жить вместе дальше.
— Ого! Так остро встал вопрос?..
— Острей и быть не может. Мы с тобой еще можем трепать друг другу нервы, но ведь уже начинает доходить и до детей. Вчера Владик пришел из школы и спрашивает, почему это нашего папы не бывает вечерами дома…
— Ну, допустим, ты и сама в воскресенье…
— Да, и я в воскресенье. Поэтому давай не будем обвинять друг друга. Извини, сначала я хочу спросить тебя, и ты постарайся ответить серьезно: ты еще можешь переломить себя, взяться за ум и подумать о семье: о детях, обо мне, и прежде всего о себе самом?
Алексей насмешливо дернул щекой, прищурился.
— Ультиматум? Тогда растолкуй яснее: что, по-твоему, означает — переломить себя, взяться за ум?
Антонина решительно оттолкнулась от дверного косяка, вытащила из-под кухонного столика табурет и села напротив мужа.
— Слушай, Алексей, ничего у нас с тобой не получится, если ты опять попытаешься встать в красивую позу. Слышишь? Предупреждаю! Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Во-первых, перестань считать себя невинно обиженным ангелом…
— Вот как… Будет сделано. Что дальше?
— Брось пить, шляться где-то вечерами, возьмись за работу. Брось выдумывать пустые проблемы.
Алексей встал, взял с подоконника сигареты, постучал спичечным коробком, проверяя, не пустой ли он, закурил. Спросил, жадно затянувшись и выпуская дым:
— А что, разве никаких проблем у нас нет? А если есть, то я один тому причиной?
Антонина помахала рукой, отгоняя дым, поморщилась:
— Потерпел бы немного со своими сигаретами…
— Да слишком уж важный разговор…
— Для меня — очень, да и для тебя тоже. Ты даже не представляешь, насколько важный.
— Отчего же… Ну так как же с проблемами?
— Они есть, Леша, есть. Ты можешь упрекнуть меня, что я могла бы быть лучшей матерью, лучшей хозяйкой в доме, лучшей женой… Больше внимания уделять детям. Не штанишкам и платьицам — воспитанию. Я понимаю это и могу стать лучшей, Лешенька, могу. Но если б дело было только в этом. Дело в том, что ты сейчас просто неспособен заметить во мне перемен к лучшему, если б они даже и были…
— Интересно… Это почему ж так?
— Потому что они во мне есть, я это знаю. Я более смело начала жить, более уверенно и широко смотреть на мир, ты же даже это решил поставить мне в вину. Мне захотелось гордиться собой, своей работой, гордиться как человеку, как женщине, а ты и здесь увидел что-то предосудительное.
— Мне нужна жена, а не руководитель группы, — со злостью сказал он. — Ты стала слишком критически смотреть на меня, словно я твой нерадивый подчиненный, а не муж. Это и пролегло между нами…