«Нет, ни в чем не хочет признать себя виновным, — грустно подумала Антонина, — однако я все равно должна сказать ему, что думаю. Дойдет до него или нет — это уж не моя печаль. Просто я должна все-все ему сказать, а там пусть решает, как жить дальше».
— Только это, значит, пролегло между нами? — грустно улыбнулась она. — Тогда слушай, что скажу я. Чрезмерная гордость, самолюбие обиженного гения, которого не может понять даже жена, — вот что пролегло между нами. Я теперь очень хорошо это понимаю. Взять твою работу. Ты почему-то представляешь путь в науку каким-то парадом под аплодисменты восхищенных зрителей. Ну и, конечно, первым из них должна быть я. А вышло не так. Талантливость, способности, оказывается, нужно доказывать не минутой озарения, а годами труда. И тут ты — пас. Потому что тебя привлекает не сама работа, а ее результаты. Ты и скис, не можешь преодолеть себя и везде ищешь виноватых. Все у тебя виноваты, только не ты… Извини меня, может, я говорю излишне резко, но кто-то все равно должен был тебе это сказать. Пока не поздно…
Антонина ждала в ответ обычного насмешливого замечания, чего-то вроде ленивого жеста, которым отгоняют докучливую муху. Алексей был мастер на такие жесты. Но нет, он молчал, склонив голову, сгорбившись и жадно затягиваясь сигаретным дымом. Наконец он докурил сигарету, бросил ее в раковину.
— Все правильно, — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Многое из этого я уже и сам себе сказал, так что тут ты ошибаешься. А вообще-то… У нас в институте предвидится командировка, месяца на два, на три. Я, наверно, поеду. За это время еще раз хорошенько все обдумаем, проверим — может, что и прояснится…
— Ты, значит, уже решил? — чувствуя, как сжалось вдруг сердце, спросила Антонина.
Его серьезное, чуть грустное лицо, упрямый, решительный блеск глаз, выдававший сосредоточенность на какой-то важной для него мысли, вызвали у нее чувство жалости. К горлу подступил горький комок, и она едва удержалась, чтоб не броситься к нему, не заплакать. Но тогда, понимала Антонина, все, что она говорила сейчас, превратится всего лишь в очередное хныканье обиженной жены. Всего лишь, не более того.
И она пошла к Верочке, поставила ей термометр, молча стала убирать в квартире, сварила дочке кашу и в итоге даже не услышала, когда Алексей ушел.
Горло у Верочки болело, однако температура оказалась нормальной — значит, болезнь пошла на спад.
На душе сразу стало веселей. Антонина заглянула в холодильник, но молока там не было, поэтому нужно собираться в магазин. Она надела коричневое шерстяное платье, провела по лицу пуховкой — припудрила синеватые круги под глазами, придававшие лицу выражение усталости и измученности.
Выйдя на улицу, она ощутила нетерпеливое желание заглянуть на работу, разузнать, что там происходит. Хоть бы минут на двадцать. Если на троллейбусе, то успеть туда можно очень скоро, но нужно бегом, пока Верочке не надоест лежать одной.
В троллейбусе было свободно. С тонким скрежетом открывались на остановках двери, троллейбус подскакивал, покачивался на выбоинах, и чем ближе подъезжала Антонина к управлению, тем сильнее начинала беспокоиться. Начальство просто может не принять их очередных оправданий, да и сколько можно верить им, их обещаниям дать наконец прибыль? Тревожило и то, как подействует на людей подлость Шлыка, неважно, нечаянно или нарочно допущенная, и все же более всего волновала неизбежность встречи с Кунько, неизбежность слов, взглядов, настороженных попыток определить настроение и чувства друг друга.
Погрузившись в эти мысли, Антонина даже не заметила, как замерзла рука, которой она держалась за никелированный поручень у самых дверей троллейбуса.
Перед тем как войти, в комнату программистов, она полной грудью вдохнула воздух. В комнате стоял невообразимый шум, и громче всех почему-то кричал Тимченко, тот самый Тимченко, что последнее время был тихим как мышь.
Антонина потянула на себя ручку двери — шум оглушил ее. Комната была полна народу. Сидел, откинувшись на спинку стула и отставив вбок руку с палкой, Даниил Куц. Это было очень непривычно для него, вечно занятого своими программами, — сидеть вот так, без всякого дела; более того — с лица его еще не успела сойти улыбка. Опершись на свой стул, стоял, будто огромная математическая скобка, Сергей Тимченко. Его блекло-синие глаза горели вдохновенным — иначе не скажешь — огнем; было такое впечатление, будто он читает стихи. Смуглое, с широковатым приплюснутым носом лицо Курдымовой выражало полное удовлетворение жизнью. Сидел у двери и Кунько, поэтому Антонина не сразу его заметила.