— А я тебе звонил, Серго. Жаль, что сейчас нет времени…
— А знаешь, давай завтра, — захотелось как-то поддержать этого нового, такого непохожего на себя Гаврилу, — звони после работы, и встретимся.
— А-а, не стоит. Завтра будет не до того. Бывай!
Он сунул свою руку с такой решимостью, будто именно сейчас собирался отправляться на Север. Воротничок куртки торчит, растрепанные патлы на голове — постарался ветер, красные и какие-то тоскующие глаза. Сергей не сразу выпустил его руку.
— Слушай, ты напиши! Напишешь? И вот что: нужно только, Гарик, не бояться самого себя — это я по себе говорю…
Он не заметил, что назвал Гаврилу Гариком, тот кивнул в знак согласия головой, и получилось у них что-то вроде расставания, этакого сдержанного и многозначительного расставания, и Сергей отвернулся, чтоб не видеть, как, широко расставляя ноги, уходит от него приятель, с которым они за столько лет так ни разу серьезно и не поговорили, не поделились мыслями и планами — был лишь один треп, одни кафе и подворотни. И что он знает об этом Гавриле, чем может ему помочь, если все время посмеивался над ним, незло, правда; хотя бывало порой и так, считал бог весть на каком основании, будто он сам, Сергей Тимченко, сделан из какого-то другого материала, что ему дано намного больше, чем Гавриле, да и вообще… Хотя по сути они были похожи, как две капли воды. Именно поэтому Гаврила тянулся к нему, к этому подобию, потому, может, и всерьез задумался впервые, когда увидел, что Тимченко нашел наконец занятие по душе, нашел профессию и прикипел душой к этому занятию. Повезло Тимченко — и только, всего лишь повезло, а могло сперва повезти и ему, Гавриле Бодрову, и кто еще знает, как бы воспринял Тимченко подобную перемену в жизни товарища: тоже точно так же загрустил бы или же продолжал бы метаться по кафе и всевозможным учреждениям, меняя с ловкостью фокусника профессии и склонности.
Светлана, как и подобало девушке, опоздала. Веселая и жизнерадостная, с блестящими карими глазами, она сразу же взялась за Сергея: что это, мол, за непорядок, во второй раз она встречает уже не того остроумного весельчака, какого увидела и которого запомнила по первой встрече. Она нападала и тормошила его с непосредственностью и настойчивостью проказницы, которой должна проститься любая прихоть, и так искусно начала играть эту роль, что Сергей сразу же забыл Гаврилу и стал подыгрывать ей, с непомерной горечью принявшись жаловаться на несчастливую судьбу, которая уже сколько времени не может свести его с будущей учительницей Светланой для того, чтоб та помогла ему решить, несколько невероятно запутанных и сложных задач. Первая из них: какой фильм, по ее мнению, самый интересный из тех, что идут сейчас в кинотеатрах города? Вторая: может, плюнуть на кино и зашиться в какой-нибудь трактир, где люди пьют-едят, а кроме того, еще и танцуют?
Светлана выбрала кино, и фильм попался как раз такой, что лучше и не придумаешь: девушка, работая после окончания школы на заводе, выбивается в передовики производства и, кроме тот, успевает влюбиться сначала в поганца, потом, разобравшись что к чему, в хорошего, примерного парня.
Сергея фильм просто развеселил, Светлана же вышла из кинотеатра рассерженная. Закутывая шею концом цветастого цыганского платка, какие взяли за моду носить девушки, она возмущенно сказала:
— Бр-р… Давно уже не видела такого… Вы понимаете: есть такие героини, по-настоящему чудесные женщины… Да что тут говорить, я и сама могу о таких рассказать! Вот почему и возмущаюсь. Потому что фильмы вроде этого делают смешной, оскорбительной саму идею. Разве захочется быть твердой, принципиальной, чтобы стать похожей на такую вот автоматизированную особу?
— Запрограммированную. Уточняю как крупный специалист по стандартным программам.
— Пусть и так. Противно — вот что. Каждый раз, когда встречаешься с халтурой, создается впечатление, будто оскорбили тебя лично.
— Ну вот, а я что предлагал? Сидели бы сейчас среди грохота оркестра, говорили бы про неореализм итальянского кино — не лучше ли было бы?
— А вы что, специалист и по неореализму? — Она стрельнула в сторону Сергея смешливым глазом, вмиг меняя тему разговора.
— Почему «и»? — По старой привычке Сергею вдруг захотелось распустить перья, ослепить.
— Извините. Надо было: «кроме всего прочего»?
«Вот же оса — и все таким вежливым тоном, только прыгают в глазах чертики. Нет, Сергей, забудь свои испытанные приемы, забудь «ходы конем» Гаврилы Бодрова — здесь не то, совсем не то. Умница, все насквозь видит…» И он засмеялся, взял ее за локоть: