Зачем, впрочем, вспоминать тот неприятный случай — разве мало сам себя корил за эту промашку, за ротозейство, расслабленность? Вот именно — расслабленность от жары была всему причиной, расслабленность, и ничего другого. И хватит. Ненужное воспоминание только испортило настроение. Хотя ему наука, теперь он не допустит, чтоб люди, вызывающие подозрение, оставили его в дураках. Все будет как раз наоборот!
Он заказал Москву, поговорил по телефону с Цыгулевым, упомянув, разумеется, о намерении ликвидировать группу программистов. Тот помолчал, что-то взвешивая, потом наконец ответил:
— Это дело, твое, как начальника управления. Если все обосновано — возражать не будем… Но не забудь: ты должен предупредить людей за две недели до приказа. Делай все по закону… Как с докладной Метельского, спрашиваешь? Пока лежит, вопрос изучается.
Последние слова он проговорил со скрытым смешком, и это придало Дмитровичу решительности. Он вызвал начальника отдела кадров, сказал:
— Иван Степанович, специально созданная комиссия пришла к заключению, что группу программистов держать у нас экономически невыгодно. Поэтому предупредите каждого, что через две недели будет приказ о ликвидации группы. Путь ищут работу. Заключение комиссии вам принесет Головко.
— Сегодня можно и сообщить?
— Да, сегодня и сообщите. К чему тянуть…
— Большой шум будет, Вадим Николаевич.
— Ничего, шуметь им уже недолго. А вообще-то это называется упорядочением и усовершенствованием структуры управления. Так и назовем приказ: об упорядочении и усовершенствовании структуры управления. И думаю, он будет не последним — с таким названием…
— Святая правда, Вадим Николаевич. А то вон как разрослись, разных специалистов тьма, а толку мало.
«Сообразительный дядька», — отметил Дмитрович. Но, пожалуй, так же рассуждают и все другие из тех, кто не поддался на авантюру Метельского, кто работает тут много лет и привык к четкому, отлаженному ритму работы управления. Поэтому Дмитровичу есть на кого опираться, есть с кем работать, когда закончится наконец баталия с Метельским.
Метельскому позвонил Кунько, с недоумением спросил:
— Богдан Вацлавович, скажите, пожалуйста, что произошло? Приходит начальник отдела кадров и говорит, что через две недели будет приказ о ликвидации группы программистов. Вы знаете что-нибудь об этом? Почему меня не предупредили?
Метельский пообещал Кунько зайти или позвонить поздней, когда все выяснит. Он положил трубку и усмехнулся, покачал в удивлении головой: вот как быстро разворачиваются события, противник, что говорится, не дает передышки. Ну-ну, посмотрим… Но неприятное ощущение, обида на Дмитровича и горечь из-за собственной беспомощности кольнули холодком грудь, оставив после себя пустоту, оцепенение, которые вот-вот готовы были смениться злостью, гневом, возмущением. «Но разве ты не понимал, что именно так все и будет происходить?» — спросил он у себя, и хоть легче от этого не стало, волнение, гнев все же не затуманили голову, не вывели из равновесия.
В кабинет Дмитровича он вошел улыбаясь, с укором спросил:
— Что ж ты, Николаевич, принимаешь важное рабочее решение, а главного инженера даже не предупредил? Может, мне тоже через две недели искать работу?
— Ты ее давно стал искать…
Дмитрович ответил сдержанно, давая понять, что шутить, на эту тему не намерен, что время дипломатических ходов прошло, что настала совсем иная пора. Он сидел насупившийся, огромный, как гора, перелистывал бумаги и всем своим видом доказывал, что обсуждать решение с главным инженером, вести с ним переговоры не будет. Главный инженер пусть делает выводы сам, пусть выбирает, как вести себя дальше. Так сказать, первый психологический, пока еще психологический нажим.
Метельского эта подчеркнутая сухость задела за живое — дыхание его сразу стало резким, как бывало всегда, когда его захлестывала злость, и он проговорил отрывисто, выговаривая каждое слово с нажимом, выразительно, тем самым придавая сказанному значение несогласия, возмущения.
— Тогда позвольте напомнить, Вадим Николаевич, что мы с вами работаем в государственном учреждении, а не в конторе бизнесмена Дмитровича, и законы для этого учреждения писаны не вами и не вами лично могут быть изменены. И пока я здесь главный инженер, я не позволю, чтоб меня обходили в вопросах, за которые отвечаю лично я. Кроме того, существуют правила служебной этики, и тот, кто их не уважает, не уважает прежде всего самого себя.