Он набрал телефон Кунько.
— Андрей Степанович, как настроение?
— Не скажу — праздничное. Но лучше, чем можно было ожидать.
— Не паникуют?
— Не замечал. Да люди, можно сказать, уже были подготовлены. Кроме того, в группе произошли перемены. Крепкий стал коллектив, Богдан Вацлавович. Жаль, если не удастся сохранить. Что-нибудь прояснилось?
— Только то, что приказ в самом деле готовится. Вас, конечно, успокаивать не буду, скажу, что обстановка довольно серьезная. Людям же передайте, что вопрос решается. И это правда. Я сейчас еду за подмогой.
— Счастливо вам!
— Да, вот о чем еще хочу спросить: Будник на работу вышла?
— Да, работает. Что-нибудь передать?
— Просто подумал: если актив на месте, то все же легче. Ей можете объяснить более подробно. Главное же — вы сами это понимаете — сдать задачу «Строймонтажиндустрии».
Значит, идти в группу программистов нет нужды, это хорошо, поскольку говорить там было бы трудно — многие просто не смогут понять правды, так как для этого нужно знать то, что знает он, Метельский, лгать же, утешать он не способен. Лжи Метельский не терпел. Если приходилось рассматривать вину кого-либо из подчиненных, он скорее мог простить тому, кто был более виноват, но говорил искренне, чистую правду, все как было, чем лгуну, ловкачу, который даже мелкую промашку норовил замазать, прикрыть.
Его правилом было видеть мир таким, каков он есть, никогда не обманывать себя, никому, и себе в первую очередь, не подсовывать липу, не затуманивать правду, не пытаться подтасовывать факты, чтобы создать лучшее, чем на самом деле, впечатление. Поэтому отчеты, составляемые им, главным инженером, Дмитрович всегда проверял лично, порой, не показывая ему, мудрил над ними и только после этого посылал в Москву. Однако Метельский был спокоен — он хранил вторые экземпляры, и они в любой момент могли подтвердить его объективность. До этого, правда, никогда не доходило, что означало: Дмитрович не так уж искажал общую картину — какие-то небольшие грешки, ловкость рук, не более. Что ж, он начальник, сам отвечает за свои действия. Так же как и Метельский, всегда готов был дать ответ за каждую справку, за каждое сообщение. В подобной нетерпимости к «липе» был и свой расчет. Спокойная совесть придавала дополнительную энергию, давала право строго требовать с других, не боясь, что кто-то может упрекнуть тебя самого. Одним словом, создавала крепкую психологическую платформу.
А лютая неприязнь к любой неправде появилась у него еще в детстве. Мать после войны осталась с двумя детьми — отец погиб под Берлином, однако восьмилетний Богдан узнал об этом странным, а точнее, страшным образом. Мать всегда говорила им, что папка все еще на фронте и приедет после Победы. Откуда же было знать детям, что давний друг матери по педучилищу не переставал любить ее и, узнав про беду, захотел помочь, облегчить вдовью судьбу, как и судьбу двоих ее мальчишек, и сделать так, чтоб они ни о чем не догадались. Это он убедил мать говорить им, что папка на фронте и скоро приедет. Младший, пятилетний братишка и он, Богдан, за страшные годы оккупации совсем забыли отца. И вот приехал он с войны, с наградами, в погонах, обнял их, приласкал, и все могло бы быть хорошо, если бы почтальон не принесла однажды пенсию в отсутствие матери. «А за что нам платят деньги, тетенька?» — спросил Богдан. «Да за отца твоего, погибшего на войне». — «Какого же погибшего, если он живой?» — «Так то же отчим, а родной твой отец погиб». — «Врешь, тетенька». — «Не веришь и не верь, но подумай, за что тогда вам пенсия?»
И стал Богдан присматриваться к новому отцу, сначала не веря «тетеньке»-почтальону, а потом все более и более припоминая того, довоенного. И когда убедился в обмане — нашел в маминой сумочке карточку, на которой были сняты они втроем, мать, отец и он, Богдан, — не выдержал, уехал в расположенный неподалеку городок к бабуле.
За ним приехал отчим. Он держался несмело, будто в чем-то провинился, Богдан не хотел и подходить к нему, он же сидел, застенчиво улыбался и твердил: «Прости нас, милый. Прости».
Тогда уже не вытерпела бабуля, больно схватила его за ухо, сердито приказала: «Бесстыдник! На колени должен стать. Отец тот, кто любит. И ты тоже должен его любить и уважать, а не норов показывать, капризничать». Уговорили Богдана вернуться домой. Приехали, а мать в больнице. От волнения, как понял потом Богдан, у нее начались преждевременные роды. От них она и умерла, и Богдан с братом попали в детский дом. Когда отчим отвозил их туда, то, помнится, сказал: «Запомни, Богдан, все наши несчастья от неправды, от лжи. Запомни и никогда этого не забывай».